Валерий Янковский – Потомки Нэнуни (страница 46)
Нужно прицепиться, повиснуть на нем, не дать себя сбросить и не попасть под его страшные ноги. Конечно, такое единоборство могло длиться несколько мгновений, весь расчет строился на безусловном доверии к товарищам. И действительно, не было случая — надежно или ненадежно зацепился первый рискнувший, — чтобы все, как горох, не сыпались с забора и не цеплялись за спину, круп, шею зверя, стараясь повалить его на пол двора. Сильное, горячее, издающее специфический запах скользкое тело вывертывается из рук, вырвавшаяся нога, как молния, со свистом чертит воздух, некоторое время вся группа — хрипящий катящийся клубок.
— Держи! Жми! Дави! Вали! Ноги — смотри, задние ноги!..
— Осторожно, панты!..
Нужно повалить и сейчас же садиться на ноги, держать их изо всех сил. Ибо самое страшное у оленя — ноги: когда стоит — передние, когда лежит — задние.
В конце операции, когда панты кем-либо уже переданы в щель за пределы двора, старший подавал команду: «Пускай!» Все разом, как кошки, кидались на стенки, где доски с интервалами позволяли мгновенно вскарабкаться подальше от страшных копыт. Губа вскакивал, описывал огромными прыжками несколько кругов и с маху вылетал через открытую с противоположной стороны дверь.
Нервно смеясь, люди начинали приходить в себя и выбираться за пределы оленника, где их приветствовали возбужденные зрители, с волнением наблюдавшие за этой своеобразной корридой. Правда, в определенном возрасте такие приключения приятно щекочут нервы. Особенно когда на «героев» в широкую щель глядит несколько пар испуганных и восхищенных разноцветных девичьих глаз… И все же каждый раз, готовясь к схватке, все сильно волновались. Поэтому, даже зная, что едва ли получится, пытались загнать дикаря в станок.
И вот однажды, чудесным июльским утром, мы снова готовились к жестокой схватке. Защитили чем можно колени и локти, заняли свои места у станка и попросили Тимофея сделать традиционную попытку. Смолкли и притихли, разглядывая нашего мучителя в полутьме коридора. Тимофей замешкался, создалась пауза, еще больше взвинтившая нервы.
Затаив дыхание, все наблюдали за сумасшедшим быком. И удивились: сегодня он не метался. Напротив, долго, как изваяние, стоял в полумраке, широко расставив передние ноги и как бы в задумчивости низко опустив бунтарскую голову. Поведение было совершенно необычным. Мы безмолвно переглядывались, пожимая плечами в ожидании окрика Тимофея. Как вдруг — никто не поверил своим глазам — страшилище, приносившее столько хлопот и страданий в течение многих лет, спокойно, без принуждения, гордо подняв увенчанную прекрасными пантами голову, спокойно вошло в станок и остановилось.
Все были так поражены, что в первый момент забыли потянуть рукоятку зажима и нажать педаль, освобождающую пол. А он стоял и ждал. И когда, опомнившись, сдавили ему бока, опустили пол, взяли за спину и даже за уши, — не шелохнулся.
Отдав панты, дал окатить голову холодной водой, раскрыть защитные устройства и не прыжком, а спокойно и невозмутимо вышел размеренным шагом…
С того дня в течение всей жизни, не колеблясь, входил в подготовленный станок, подавая отличный пример молодым пантачам.
Чем объяснить такой поворот в поведении животного? Очевидно, логичным выводом, что повиновение неизбежно, что раз в год он должен отдавать людям свою драгоценную корону. А раз так, легче делать это без жестокой борьбы и бессмысленного сопротивления. Понял и покорился раз навсегда.
Олени часто пищат, стонут во время прикосновения к нежным рогам безжалостной холодной пилы. Заячья Губа при этой болезненной операции никогда не издавал ни звука. Кажется, это животное имело свой, ярко выраженной характер и, похоже, ум.
Когда олени начали нормально размножаться в домашних условиях, отпала, естественно, необходимость прибегать к услугам легендарных кавандо. Да и диких пятнистых оленей к тому времени в горах почти не осталось.
Мы неуверенно топтались по колено в снегу на лесистом берегу пограничной реки Туманган, с сомнением рассматривая молодой гладкий лед.
— Как думаешь, Юрьич, выдержит? Искупаться нынче — хы-ы, не больно приятно. О, ястри, все дно как через стекло видать!
Иван Кузьмич снял сосульку с усов и постучал по гладкому льду окованной ложей короткого карабина. Я стукнул толстым прикладом своей винтовки. Первый ноябрьский ледок был светел и тонок. Так тонок, что на порядочной глубине можно было сосчитать все, даже небольшие, чуть пожелтевшие камешки; как в аквариуме, виднелась перебегавшая стайками рыбешка.
— Должен выдержать, Кузьмич, только пойдем быстро по одному, а лошадь надо бы последней, на длинном поводе.
— Ну, тогда вперед! Кто первый?
Первым, раскорячившись, скользя бочком, с корейского на маньчжурский берег сиганул косолапый, но шустрый Володя Андрианов. За ним я. За мной, осторожно, согнувшись, больной Валентин. Кузьмич невозмутимо ступил на лед огромными, сшитыми им самим из кабаньей шкуры моршнями и, таща на веревке развьюченного буланого конишку, уверенно переправился на левый берег. Когда вновь укрепили вьюк, он поправил свою заячью шапку, отер покрывшуюся инеем бородку и ткнул рукавицей вперед:
— Теперь прямо через пойму. С версту прошагаем целиной, а там тропа. Где-нибудь в дороге переночуем, а завтра доберемся…
Иван Кузьмич вел нас в свои заповедные места на границе кедровников. Там в прошлом году его любимый кобель Эс в одиночку задержал несколько кабанов, нашел в берлогах семь медведей! Сейчас, невидный, цвета блеклой соломы, лопоухий, безродный, но удивительно талантливый пес, задрав пушистый хвост, бежал впереди, поучая молодого бестолкового помощника, серо-бурого Пурума.
В этот памятный день мы отмерили немало километров узкой, с виду ничем не примечательной лесной тропинкой. Но только с виду. На самом же деле то была очень древняя дорога, возникшая со времен образования двух соседних государств. С незапамятных времен стихийно проложенная проворной ногой лесного человека, она веками почти не меняла свой облик. Где-то прорубали девственные леса, строили железные и шоссейные дороги, капитальные мосты и виадуки, а здесь все было так, как в старину.
Падало поперек подгнившее дерево, его обходили — рубить или пилить всегда бывало некогда, — рождалась замысловатая петля. Истлевала с годами толстая лесина, рассыпалась в прах, открывая старую дорогу, — люди и звери снова шли напрямую. По этой самой жизнью рожденной дороге никогда не гуляли без дела и всегда спешили. То партия охотников к дальним, только им известным солонцам в погоне за пантами; то, согнувшиеся под тяжестью тюков, почерневшие от дыма костров, несли контрабандисты в Китай соль, обратно, в Корею, — опий… То крались поджидавшие тех и других безжалостные хунхузы. И реже всех — одетые в хаки пограничники. Неслышно шагали среди лесов, ма́рей и голубичных полей сшитые из сыромяти китайские улы, плетенные из лыка корейские лапти — сины, или брезентовые, на резиновой подошве японские джикатаби.
Частенько дорога служила и зверю; он тоже любит пройтись по утоптанной тропинке. Проковыляет, озираясь, барсук, простучит копытами стройная косуля, похожий на утюг кабан или длинноногий мощный изюбр; пройдет, виляя корпусом, медведь. Не оставлял тропу своим вниманием и «Великий Ван», четко отпечатывая на сырой земле или снегу свой круглый кошачий след, приводящий в трепет все живое…
Шли века, тайга наступала мхами и кустарником, а тропа все подновлялась: людскими подошвами, лапами, копытами. Старые деревья умирали, на их месте становились новые: темные стволы дуба, липы, клена; светлые — манчьжурского ореха, ясеня, бархата, березы; красноватые — акации Маака и дикой черешни. А среди них, как мачты старинных фрегатов, — стройные колонны даурской лиственницы.
Плохо охраняемая граница всегда влечет бродяг, авантюристов и хищников, ибо здесь — никакого жилья на многие версты; много повидала залегшая на границе древних азиатских государств тропа — горя, пота и крови. Реже — радости. Если бы научиться понимать слова в шелесте старых деревьев, в шуме ветра, в журчании безымянных ручьев и реки Туманган, много странных, а порою жутких историй можно было бы пересказать людям…
Сейчас, зимой, тропой почти не пользовались. Насупившись стоял потерявший листву почерневший лес. Снег лежал глубокий, и древняя дорога выглядела просто извивающейся белой полоской, стремящейся сквозь леса и горы в таинственно голубеющую даль. Мне грезилось — в сказочное царство-государство, где в высоких теремах-пагодах, среди цветов, мелодичного пения и музыки, загадочно улыбаются узкоглазые восточные красавицы в длинных шелковых халатах… Чего не грезится в двадцать три года?
Однако поднявшийся северо-западный ветер начинал леденить и мечты, и лицо, и руки, заставил пригибаться и отворачиваться. Горизонт потускнел. Вечерело. Совсем красное на западе, солнце уже коснулось ощетинившихся, как горб кабана, дальних гор, а мы все не могли преодолеть обширную безлесную пойму Тумангана. Стараясь ступать в глубокие лунки сильно заметенного одинокого следа, стремились добраться до маячивших впереди лесистых холмов: в богатом дровами и защищенном от злых ветров овражке можно разбить палатку.