Валерий Введенский – Похитители рождества (страница 4)

– До свидания, Иван Дмитриевич.

– Какой я тебе Иван Дмитриевич? – улыбнулся, будто шутке, Крутилин, но про себя решил, что надо бы почаще бывать в прежней семье. Иначе сын его скоро позабудет. – Иван Дмитриевич я только для подчиненных. А для тебе – папенька.

– Так что у меня теперь два папеньки? – удивился мальчик.

– Как сие понимать?

– Модест Митрич тоже велит папенькой называть.

– Какой-такой Модест Митрич? – обернулся к бывшей супруге Крутилин и только сейчас заметил, что и платье на ней новое из модного кашемира, и волосы убраны не под гребенку, как прежде, а в прическу, и легкий флёр «Виолет де парм» в комнате витает.

– Один знакомый, – отвела глаза Прасковья Матвеевна.

В первый раз в жизни Крутилин видел её смущенной.

– Ах, знакомый! И почему какой-то знакомый велит моему сыну именовать его папенькой?

– Модест Митрич предложение мне сделал. А его приняла.

– Ты же в Христовы невесты собиралась стать…

– И стану, когда время придет. Модест Митрич, в отличие от тебя, человек набожный, вместе с ним и пострижемся. Видишь, какую икону подарил? Старинная, очень ценная, семейная его реликвия.

– Познакомишь нас? – тут же спросил Иван Дмитриевич.

– В другой раз. Он… он в лавку ушел.

И опять смущение на лице.

– Врешь. Что ему там делать? Сегодня все лавки закрыты.

– Сказал, замки надо проверить.

– Маменька, вы же говорили, врать – большой грех, – напомнил Прасковье Никитушка. – А сами врёте.

Иван Дмитриевич выскочил из гостиной и, не говоря ни слова, прошелся по квартире, распахивая двери и заглядывая в комнаты. Прасковья Матвеевна семенила следом:

– Что ты делаешь, Иван? Прекрати. Ты тут не хозяин.

– Вот когда квартиру будет оплачивать твой Митрич, я тут хозяйничать перестану.

Прасковья Матвеевна заняла оборону перед дверью в столовую.

– Ну-ка отойди. Отойди, – рявкнул на неё Крутилин.

Дверь открылась изнутри. Мужчины долго разглядывали друг друга. Модесту Митричу было под сорок, одет он был по-купечески в короткий кафтан и плисовые[13] шаровары, заправленные в высокие сапоги. Волосы у него были редкие, каштановые с легкой проседью, борода, хоть и до груди, но аккуратно стрижена.

– Прасковья, представь-ка нас, – произнес, строго глядя Модесту в глаза, Иван Дмитриевич.

Ему, конечно, очень хотелось новоявленного «папеньку» задержать, доставить в сыскное и допросить не без пристрастия. Но пришлось сие желание сдерживать. Слишком уж пикантной была ситуация. Арестуешь, а потом в газетах пропечатают: «Начальник сыскной из ревности арестовал будущего мужа бывшей супруги». Да и злополучный Модест, вполне может оказаться не скупщиком краденого, а введенным в заблуждение добросовестным покупателем.

– Модест Дмитриевич Верейкин, Иван Дмитриевич Крутилин, – выдавила из себя Прасковья.

Верейкин протянул руку, начальник сыскной её пожал.

– Я вижу, – Крутилин указал на сервированный стол, – вы обедать собрались. А я как раз очень проголодался…

Прасковья наградила его гневным взглядом, Модест вымученно улыбнулся:

– Прошу к столу.

Все чувствовали себя неловко. Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про северо-американского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[14] купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней.

– Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против?

От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно:

– Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл.

– Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих – то Бог не дал…

– Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите?

– Я? – Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну.

– Уже нет, – ответила она за него. – И тебе, Иван в моей квартире дымить больше не позволю.

– Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим.

В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи.

Модест Митрич с удовольствием затянулся:

– Привык, знаете ли. А она, – он кивнул на дверь в столовую, – запрещает.

– А вы поменьше её слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чём хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили?

Верейкин побледнел:

– Я же сказал, семейная.

– Ой, не стоит врать начальнику сыскной полиции, – погрозил ему пальцем Крутилин. – Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом.

– То не моих. Родителей покойной жены икона, – быстро нашелся с ответом Верейкин.

– Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал?

– Да. На его месте теперь я торгую.

– Так я его знал и знал преотлично. Из кантонистов[15], крещеный еврей. А жена его была лютеранкой.

– Верно.

– Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили?

– Неужто краденая?

– Нет, ну что вы, – соврал Иван Дмитриевич.

Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья – до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато.

– Дело в том, что моя Ангелина тоже очень набожная… – опять соврал Крутилин.

– Набожная? – удивился Верейкин. – Прасковья Матвеевна её ведьмой считает.

– То ревность. Обычная бабья ревность. И по причине набожности Ангелины я бы тоже хотел прикупить нечто подобное, древнее. Вдруг у вашего продавца и другие старинные иконы в наличии?

– Да, кроме «Рождества» он торговал ещё Богоматерь «Знамение», «Битву новгородцев с суздальцами», лик святого Пантелеймона и ещё…

Крутилин от радости чуть не ляпнул, что пятой украденной иконой была «Обрезание Господне». Теперь последние сомнения, что «Рождество», подаренное Прасковье Модестом Митричем, похищено в Булатово исчезли. Все перечисленные Верейкиным иконы были оттуда.

– …«Обрезание Господне», – вспомнил купец. – Я бы их все купил, но Геркулан Сигизмундович цену заломил несусветную. Десять тысяч. Пришлось ограничиться «Рождеством», Просил он за него четыре, сторговались на две с половиной.

– Ого!

– Так дорого, потому что охотник его цену иконам знает.

– Охотник? Что за охотник?