Валерий Воскобойников – Другая осень (страница 20)

— Чтобы тело и душа… — пели у одной парадной.

— Весело было нам, — пели у другой.

— Здесь и тогда все пели, — сказал папа. — Такая музыкальная улица. А вот мамин дом, — показал он. — Ты, конечно, его не помнишь… Как раньше, всё как раньше, — повторил он.

Мамин дом был самым красивым на этой улице. У него были широкие круглые окна, как иллюминаторы у кораблей, а на балконах скалили искусственные зубы каменные маски.

Вдруг папа схватил меня за руку.

— Тихо! Взгляни на это окно.

Окно на третьем этаже было открыто. За окном в комнате кто-то пел красивым женским голосом.

— Это какой этаж? — спросил папа.

— Третий.

— Пятое окно справа?

— Пятое.

— Нет, этого не может быть. Это же мамино окно.

Девушку, которая пела в комнате, было не видно из-за занавесок. Но пела она красиво.

— Вернись, вернись, — пела она грустную песню, — тебя я очень жду…

Мы дослушали песню до конца и пошли дальше.

Поперёк маминой улицы стояли большие ворота.

— Под этими воротами мы с мамой проходили всегда, если шли в парк, — сказал папа. — Пойдём в парк.

В парке папа купил мне шоколадку «Алёнка». И я стал разворачивать эту шоколадку.

У кустов стояли двое ребят. Они держали за руку третьего, совсем малыша. Все трое смотрели на мою шоколадку.

— Ещё, пожалуйста, три шоколадки, — сказал папа лоточнице и полез в карман за новыми деньгами.

Потом папа подошёл к ребятам и сказал им что-то. Оба больших стали отказываться, замотали головами, а маленький протянул руки и облизнулся.

Папа вернулся ко мне, и мы пошли по главной аллее.

— Ты хочешь, наверное, на карусели? У меня осталось сколько-то денег…

Я не хотел на карусели. Меня всегда тошнит после них. И на качелях я не люблю кататься из-за этого. А иногда приходится, чтобы не казаться трусом.

— Деревья выросли, — сказал папа. — Здесь и мамино где-то дерево… Я его раньше помнил. Ты не устал? — спросил он потом.

Мы сели на скамейку. Долго сидели. Папа молчал.

Потом мы пошли назад.

— Я давно хотел показать тебе мамину улицу, — сказал папа. — Я ведь и сам не был здесь одиннадцать лет.

— Папа, ты такого Коробицына не знаешь? — спросил я его перед самой гостиницей.

Но папа был занят своими мыслями и не услышал меня. А я не стал спрашивать во второй раз.

Я шёл по улице, и кто-то крикнул из подворотни:

— Эй!

Я подумал, что это не мне кричат, и не оглянулся.

Из подворотни снова крикнули:

— Ты!

Я оглянулся и понял, что это мне. Трое ребят смотрели на меня, а один, длинный в очках, махал рукой.

Я подошёл, и они сказали:

— Иди к нам четвёртым.

— Куда? — спросил я, потому что опять ничего не понял.

— В козла умеешь?

— В козла?

— В карты. Не умеешь, научим. Пошли, нам четвёртый нужен.

Я играл только в дурака и то редко. Ещё когда я маленьким был, в каком-то городе играл в пьяницу с дежурной по этажу.

И всё-таки я пошёл с этими тремя. Может быть, оттого, что уважаю людей в очках. Мне всегда кажется: раз в очках, значит, умный.

Они привели меня в комнату под лестницей.

— Наша библиотека-читальня, — сказал длинный в очках.

Никакой библиотеки тут не было, а были две плохие скамейки и кривой кухонный стол.

Ребята сразу сели вокруг стола и стали раздавать карты.

— Будешь играть со мной, — сказал длинный, — я тебя быстро научу.

Я и вправду быстро всё понял, и мы даже выиграли первый кон.

— Райка во двор вышла, — вдруг сказал тот, который раздавал карты, — дадим ей?

— Успеем, — ответил длинный, — доиграем сначала.

— А у нас в классе, — стал рассказывать третий, — сегодня тряпку над дверью привязали. Учительница вошла, а ей хлоп на голову тряпка.

— А у нас… — И длинный рассказал про пистоны под партами, как они взрывались.

— А у нас…

Тут все они стали рассказывать, кто какие хулиганские поступки совершил. Только я молчал, потому что нечего мне было рассказывать. Но мне было стыдно своего молчания, и я придумал.

— А я, — сказал я, — я сегодня ведро грязи на чистый пол вылил. Уборщица мыла пол, а я пнул ногой ведро и разлил.

Все трое сразу замолчали и уставились на меня.

— Сам потом убирал? — спросил длинный в очках.

— Нет, конечно. Дурак я, что ли? — сказал я специально грубым голосом, какими говорили они. — Снова начали мыть.

— Дурак. У меня мать уборщицей работает в больнице, она б тебе тряпкой по шее дала.

Я понял, что рассказал не то что-то, и поправился:

— Так я же нечаянно. Споткнулся и пролил. И сам в грязь сел.

— Тогда другое дело, — сказал длинный.

А два других сразу засмеялись.