Валерий Воскобойников – Другая осень (страница 16)

Потом мама, папа и тётя уехали выступать, а я остался в номере один.

Я почитал стихи Пушкина про осень.

До этого года папа хотел, чтобы я стал артистом. Мама моя и тётя Розалия всё ещё думают так.

А я не хочу. Я вообще к выступлениям равнодушен. А люблю я читать стихи Пушкина.

Тётя подарила мне шесть томов — полное собрание сочинений. Пусть, говорит, читает.

И читаю. И во все города ездят они, эти тома, вместе с нами. Только я читаю три первых тома, где стихи. А где повести Белкина и другие повести, те тома не читаю. Ещё там есть дневник. Это совсем уж стыдно читать. Понимаю, если бы Пушкин сам написал: «После моей смерти обязательно поскорей напечатайте». А то, может быть, просто сжечь не сумел, наверно, потому, что лежал без движения, раненный Дантесом.

Я почитал стихи Пушкина про осень, а потом посидел у окна.

По площади ездили машины, мигая огнями. Они объезжали тёмный памятник, стоящий в центре. Потом, мешая машинам, к памятнику стал пробираться человек в плаще. Он долго шёл от машины к машине, подошёл наконец к этому памятнику и, размахивая руками, начал с ним разговаривать.

А я вдруг заснул. И мне приснился шкаф. Он стоял у стены на своём месте и важно отдувался. На шкафу был повязан большой пионерский галстук. Я сидел на полу, шкаф в галстуке важно смотрел на меня, а я сидел посреди комнаты и плакал.

Я даже проснулся от этого плача. Проснулся — и в самом деле у меня текут слёзы. Я всхлипнул несколько раз, пока не понял, что я не сплю, а сижу в номере у окна.

— Что же ты не рассказываешь про свой класс? — спросили меня мама и тётя Розалия. — Два дня уже проучился.

А я не знал, о чём рассказывать.

— С кем-нибудь подружился? Поручение дали?

— Это не так просто, — ответил за меня папа.

— А девочку? Ты узнал, как зовут девочку, с которой сидишь?

— Коробицына.

— Коробицына? — удивился папа. — Знакомая фамилия.

— Ты так и зовёшь её — Коробицына? — спросила мама.

— Я с ней не разговариваю.

— Уже успели поссориться! — испугалась тётя Розалия.

— Она молчит целый день, и я тоже. А так — нет, не ссорились.

— И ты тоже молчал? Два дня промолчал? — удивилась мама.

— По-видимому, их учитель применяет верные методы педагогики, — сказала тётя Розалия.

Папа говорит, что у тёти такая любовь — к умным словам.

Сегодня после уроков ко мне подошли ученики Чистяков и Четвериков. Они ходили вместе всё время и по коридору, и в буфет, и даже в уборную.

А сегодня они подошли ко мне.

— Слушай, ты чего один? — сказали они. — Поехали с нами.

— Куда?

— А куда попало, — сказал Чистяков.

— Тенц-бемц, куда поедем, туда и приедем, — сказал Четвериков.

Я так никогда в жизни не ездил, чтоб ехать и знать, что никуда не еду и ни за чем не еду, а просто так еду.

— Поехали на этом трамвае! Смотрите, какой трамвай! — закричал Чистяков на улице.

Трамвай был самый обыкновенный.

— Ты на водительницу посмотри! — хохотали Чистяков с Четвериковым.

В кабине сидела старая-престарая тётка. Курила трубку. Потом вынула трубку и пыхнула дымом.

Людей в вагоне было немного. Мы стали смотреть в окна.

— Давай считать военных, — предложил Чистяков. — Мы на той стороне, а ты — на этой. У кого больше.

Первым военным у меня был суворовец.

— А милицию? Милиционера тоже считай, — сказал мне сосед пассажир.

Трамвай дошёл до конца, и там начинался парк, сразу от остановки.

«Приглашаем на день здоровья, — висела на главных воротах афиша. — Беседы с врачами, медицинские викторины».

Людей почти не было в парке, а может быть, все праздновали своё здоровье и беседовали с врачами.

На дорожках лежали разноцветные листья. Жёлтые, красные. Мы шли, поддевали их ногами, и листья приятно шуршали.

Потом мы вышли к озеру.

Вся вода была гладкой и не двигалась. В озере отражались деревья, кусты, даже небо с облаками. Мы тоже отражались в озере.

У другого берега стояли лодки. Деревянный помост и пустые лодки. Лодочная станция.

— Пошли туда, — сказал Чистяков, — покатаемся.

Мы подошли к пристани, но от лодок нас прогнал сторож.

Мимо нас провела малыша молодая мама. Она шла к лодкам, вытянув руку с талончиком.

— А мы вас покатать можем! — крикнул ей Чистяков.

Мама остановилась.

— Разве вы умеете? — спросила она.

— Умеем! Мы умеем! — обрадовались Чистяков и Четвериков.

— Я не знаю… Вам ведь деньги надо платить?

— Не надо, мы за так.

Они вчетвером пошли на лодку, а я остался, потому что был лишним.

— Попросись, как мы, и догонишь нас, — сказал мне Чистяков.

Но я не мог, как они, просить.

Мимо несколько раз проходили матери с детьми, а я так и не предложил им: «Давайте я вас покатаю». Даже догнал одну старушку с мальчишкой-детсадником, чтобы предложить, но в последний момент свернул в сторону и притворился, что рассматриваю упавшие на землю листья.

Чистяков и Четвериков сидели на вёслах в своей лодке, а молодая мама на задней скамейке держала малыша.

А я ушёл под большое дерево и смотрел, как в ровной воде красиво всё отражается. Я смотрел долго и даже не заметил, сколько прошло времени. Потом я увидел Чистякова и Четверикова. Они как раз выходили из лодки.

— Я мозоли, тенц-бемц, натёр, — сказал Четвериков, — во как мы много катались.

Мы ещё походили вдоль берега.

Около воды лежали белые камни большой кучей. Мы стали кидать камни, кто дальше.

— Я кину, тенц-бемц, это уж кину, — сказал Четвериков. — Я с разбегу буду кидать.