Валерий Волков – Блатные из тридевятого царства (страница 36)

   -- А как же, -- хрустя костьми, повернулась мадам Нинель, -- мы же хорошие, а они плохие. С кем им еще воевать? Тут и к бабке ходить нечего...

   -- Мадам, -- не сдержался я, -- вам лечиться надо!

   -- Уже, -- без обиды ответила женщина. -- Дохтор заграничный имеется, господин Гопман. Хоть и без передних зубов, но мужчина видный. Одно худо, евоный желудок пищу нашу грубую принимает плохо, а наружу выдает хорошо, быстро. Полдня почитай в уборной проводит.

   Пролетка въехала на княжеский двор, конюх осадил коня. Я, как галантный кавалер, помог Нинель Абрамовне выбраться наружу. Княгиня выпрыгнула сама, наглый ветерок задрал подол сарафана, блеснули стройные ножки, такой мелочью, как нижнее белье супруга Пиримидона себя не озадачивала. Пришлось деликатно отвернуться, но княгиня так зыркнула, что зародились сомнения -- а ветер ли виноват в случившемся?

   Пожалуй, настала пора прощаться, терпеть не могу, когда на мою честь покушаются без должных на то оснований. Слишком уж короток путь от постели княгини до плахи. Но сбежать сразу не получилось.

   -- Мамам, а не пригласить ли нам господина посла на обед? -- плотоядно улыбнулась дочка.

   -- Конечно, дорогая! -- охотно согласилась старая дура.

   На душе заскреблись кошки. Такое чувство, что не гостем зван к столу, а приглашен в качестве десерта.

   Нинель Абрамовна вцепилась мне в локоть и потащила в дом. Пока накрывались столы, ей вздумалось поиграть в жмурки.

   В большом зале привыкшая ко всему прислуга ловко завесила окна дерюгой. Стало темно как в склепе. Две свечи с трудом освещают лица. Явился Джим. Мадам Нинель вызвалась водить первой. Я мысленно пожелал удачи. Ловить голого негра в темной комнате, да еще с завязанными глазами, все равно, что в безлунную ночь любоваться черным квадратом Казимира Малевича.

   Воспользовавшись моментом, я попятился к двери. Чьи-то пальцы прихватили край рубахи. Пытаюсь стряхнуть -- бесполезно. Всмотрелся и обмер: пока мамаша развлекается с Джимом, дочурка решила употребить меня.

   Я взмолился и Господь не дал свершиться греху. В тот самый момент, когда я уже отчаялся вырваться, дверь в комнату приоткрылась и вошел лекарь. Господин Гопман, со вчерашнего вечера прописавшийся в клозете, нашел в себе силы выбраться на свежий воздух. На мое счастье редкие минуты свободы он решил посвятить пациентам. Мать и дочь были затребованы на осмотр.

   Княгиня чмокнула в щеку и томно прошептала:

   -- Я скоро, котик...

   Едва за углом стих шелест платьев, я бросился искать выход. Роль белого и пушистого котенка мне нравилась еще меньше, чем образ бывалого кобеля. На лестнице лоб в лоб столкнулся с Пиримидоном. Князь спросил:

   -- Ну, чего -- совладал с бабами?

   -- Сбегаю, -- честно ответил я.

   -- Тогда бывай, постараюсь прикрыть.

   Я пожал протянутую руку и поинтересовался:

   -- Ты как, Ваша Светлость, с ними живешь?

   -- А как в сказке, -- горестно вздохнул Пиримидон, -- теща -- Баба-Яга, жена -- ведьма, соседка -- царевна лягушка, муж ейный -- Иванушка-дурачок. Поначалу порядок был, любовь, да согласие, пока три года назад теща погостить не заехала. Жену как подменили, а мамаша зараза нагоститься не может. Не знаешь, почему из хорошеньких невест стервы вырастают?

   Я не знал. Пиримидон проводил до сеней. Расстались мы вполне дружелюбно. Я поспешил свернуть в ближайший проулок, вдруг лекаря надолго не хватит, приспичит, а я еще в пределах видимости...

   Уже на дальних подступах к сеновалу неосознанная тревога наполнила сердце. Кругом тишина. Ни одного прохожего, два теленка у забора и те воротят морды. Через сотню шагов наткнулся на Евсея. Фраер обрадовался как ребенок:

   -- Уф, Пахан, вернулся, слава Богу! Я уж переживать начал, не случилось ли чего. Разыскивать пошел.

   -- Как вы тут?

   Евсей отвел глаза и доложил:

   -- Провиант в дорогу закуплен, керосин уничтожен.

   -- Все нормально значит? -- усомнился я.

   -- Ну, да, -- кивнул Фраер. -- Тут еще говядину в пол цены предлагают. Не знаю -- брать или нет.

   -- Кто такой щедрый?

   -- Хозяин трактира наш. Трех коров на базар уже отогнал, теперь быка на мясо бить хочет.

   -- Зачем?

   -- Так кормить в зиму нечем, сено сгорело...

   -- Как сгорело? -- опешил я. -- Оно ж на сеновале, спали на нем...

   -- Вот вместе с сеновалом, сараем, прочими пристройками и сгорело.

   -- Погоди, -- перевел я дух. -- Ночью дождь прошел, лужи еще не просохли, специально сарай жечь станешь, хрен получиться...

   -- Специально нет, -- кивнул Евсей, -- а с керосином запросто.

   -- Вы чего! Керосин на сеновал вылили?!

   -- Нет, мы его за сарай слили, а у Кондрат Силыча самокрутка изо рта выпала...

   -- Он, что -- из ума выжил, окурками в керосин плеваться! -- заорал я.

   Фраер набычился и процедил сквозь зубы:

   -- Плюнешь тут, когда господин граф себя миссией объявил, собрал пол пиримидоновского княжества и повел на озеро в новую веру крестить.

   До сеновала я добежал на одном дыхании. За воротами груда головешек, к небу тянется сизый дымок, нестерпимо воняет гарью. Запыхавшийся Евсей пояснил:

   -- Перво-наперво сарай зачался, пока тушили -- сеновал пыхнул. Лошадей вывести успели, а вот пролетки нет. Едва деньги спасли. Так чего, Пахан, говядину будем по дешевке брать, али нет?

   -- Где остальные? -- держась за сердце, спросил я.

   -- За Лёнькой подались.

   -- Веди.

   Пол версты до озера одолели в четверть часа. По дороге удалось выяснить подробности: пока кореша уничтожали керосин, неутомимый великомученик Лёнька, пользуясь щедростью хозяина трактира, споил два десятка шедших со службы стрельцов. Щедро причастился сам. Во главе с новоиспеченным святым апостолом Леопольдом пьяные стрельцы подались на природу, поближе к воде. По городу пронесся слух -- стрелецкая сотня топиться идет. Желающих на это посмотреть собралось больше, чем могло вместить озеро. Граф времени даром не терял, вещал о конце света и покаянии, а когда загорелся сеновал, вспомнил про гиену огненную.

   Мы с Евсеем подоспели в самый интимный момент.

   Небольшое озерцо, круглое как тарелка, наполовину затянуто тиной. Народу больше, чем на базаре, свистят, улюлюкают. У камышовой заводи топчутся стрельцы, на кислых трезвеющих лицах никакой святости. В воде только Лёнька. Граф запутался в камышах и бьется как щука в сети. Озеро бурлит, крупная волна лижет берег, несмышленые пиявки и те шарахаются от Лёньки.

   Дебил выплюнул сгусток тины и начал вещать:

   -- Ко мне, люди! Ко мне! Судный час настал! Покайтесь! Я видел свет в конце тоннеля! Всех прощу! Кайтесь и ко мне!

   Желающих последовать за графом не нашлось. Стрельцы ругнулись и пошли по домам, народ же забавлялся: кто ржал во все горло, кто пальцем у виска крутил. Даже лягушки косяком поперли на берег, прочь от Лёньки. Сквозь толпу протиснулся Кондрат Силыч и погрозил Лёньке кулаком.

   -- Ты кто будешь, мил человек, -- поинтересовалась какая-то баба.

   -- Отец почитай этому выродку, -- огрызнулся Дембель.

   -- Свят, свят, -- закрестилась женщина, -- он же себя сыном Божьим навеличивает, а ты, стало быть...

   -- Заткнись, дура! -- Рявкнул дед Кондрат.

   Васька с Ванькой извлекли неугомонного святошу на сушу. Мокрый, скользкий от тины граф дрыгал ногами и верещал как недострелянный заяц. Крепкая оплеуха привела его в чувство. Народ, поняв, что все интересное кончилось, побрел вслед за стрельцами. На берегу остались только свои. Весь лимит терпения, отведенный на Ленькины выкрутасы, был исчерпан. Я медленно подошел к распростертому на траве графу и вцепился в горло. Чеканя каждое слово, сказал:

   -- Хочешь быть апостолом -- будешь. Но глухонемым. Язык отрежем прям здесь.

   Лёнька щелкнул зубами, челюсти намертво сжались. Я поднялся с колен и оглядел притихших корешей: Кондрат Силыч буравит землю взглядом, Антоха с Сорокой прячутся за спинами Евсея с Федькой, а Васьки с Ванькой лыбятся, рот до ушей.

   -- Значит так, -- прохрипел я, -- Дембель и Шестерки стерегут графа. Остальные на базар, ищите, где хотите, но чтоб две телеги были. Через час встречаемся у трактира. Ясно?

   -- Так точно! -- Гаркнуло семь глоток.

   Себе я оставил самое неприятное -- общение с погоревшим трактирщиком.

   Добрался до места, и еще раз оглядел пожарище: чадят тлеющие головешки, вместо построек выжженная земля, все в прах обратилось. Ветер пепел гоняет по ограде.

   Я перешел через дорогу. На крыльце трактира пальцы правой руки самопроизвольно сжались в щепоть, я осенил лоб крестом и взялся за ручку двери.