Валерий Волков – Блатные из тридевятого царства (страница 2)

   -- Прекратить, ироды! -- завопил Лабудько. -- И ж чего удумали, ломать деревья в саду господина старосты. В штрафную сотню захотели! Узнаете тоды, почему окунь уху не жалует, да поздно будет!

   -- Эта зверюга мне мундир порвала и спину исцарапала, -- огрызался Ванька.

   -- Ничего, мамка заштопает, а девки и не такие узоры оставляли. Смажешь дегтем, зарастет, как на кобеле.

   Конвоиры схватили меня за ноги и поволокли. Лабудько гордо шагал впереди. Я попытался призвать налетчиков к порядку:

   -- Позовите дежурного по отделу! На каком основании произведен арест? Мои сутки заканчиваются, где ордер за подписью прокурора? Требую адвоката!

   Ванька сжал кулак.

   -- Во, тебе основания. Тресну в лоб -- уши отклеятся.

   Пришлось заткнуться. Если уши не отлетят, то ноги точно откинутся. Инстинкт самосохранения подсказал -- с протестами надо подождать. Не церемонясь, меня швырнули на охапку соломы. Телега загремела по ухабам. Я огляделся.

   Вдоль проселка тянутся добротные крестьянские избы. Всюду зеленая поросль. У колодца стоят девки в цветастых платках и длинных, до пят, сарафанах. За околицей пшеничное поле, воздух пахнет мятой, а по округе разлетается веселый звон кузнечного молота.

   Господи! Куда я попал? Это не мой мир. Здесь не воняет бензином. Где я? От грустных мыслей отвлекло шуршание соломы. Из копны выбрался еще один пленник. Из-под не стриженой челки выпирает огромная шишка, лицо -- детское, а глаза -- наглые. Парень выцепил взглядом Лабудько:

   -- У, сволочь!

   -- Глядикась, очухался! -- радостно отозвался сержант. -- А я уж испужался -- часом не пришибли в горячке. С мертвых, какой толк, за них премий не дают. Хороший нынче денек выдался, двоих сцапали. Ежели за каждого по рубь двадцать, то за двоих... -- Лабудько принялся загибать пальцы.

   -- Два сорок, -- вырвалось у меня. Сержант расцвел пуще прежнего.

   -- Верно! А ты грамотный что ль? Чего тогда в дезертиры подался? Указ князя Старобока на каждом столбе развешен. Всякий, кто без дел мается, должен добровольцем в штрафную сотню записаться для нужд государственных.

   Во влип! Мало того, что неизвестно где оказался, так еще и в штрафники угодил. Нет уж, увольте, свое я оттрубил честно, три месяца как дембельнулся и геройски погибнуть во славу Старобока в мои планы не входит. Надо "косить" и назад -- в двадцатое отделение милиции, пока в розыск не объявили.

   -- Мне, господин сержант, на службу идти никак нельзя, -- собравшись с духом, выпалил я.

   -- Это еще почему?

   -- Я убежденный пацифист.

   -- Слово-то какое мудреное, что ж за гусь такой?

   -- В дословном переводе с латыни...

   -- Да знаю я, -- перебил Васька, -- в позапрошлый вторник бегали с Ванькой в Кукуево, там купец заморский торговал, так у него помощника тоже педиком звали. -- Васька склонился к уху сержанта. Принялся шептать. Лабудько побелел, пошел пятнами и осенил лоб крестом.

   -- Господи, грех то какой!

   -- Так и я про то же, -- оскалился Васька. -- Ко мне паразит приставал. Я по уху, хотел дурь из башки вышибить, да видно разум задел. Хлипкий нынче пошел иностранец, чуть тронешь, орать начинает. Бей говорит, топчи, а у самого рожа довольная, будто крынку сливок выпил. Умом видать тронулся.

   -- Да это же совсем не то! -- заорал я. Но меня и слушать не стали. Лабудько еще крестился, а Ванька внес новое предложение:

   -- А чего, бать, может и этому треснуть, лучше уж дураком, чем пацифистом.

   Лабудько подпрыгнул будто ужаленный.

   -- Сколько раз говорено -- дома я для вас отец родной, а на службе -- господин сержант! Велено пойманных тащить в кутузку -- вот и вези! Пущай Старобок сам разбирается. Мож ему эти пацифисты в зверинец нужны, гостям вместе с медведями показывать. Наше дело маленькое, привел дезертира -- получи рубь двадцать.

   Я чуть не расплакался, с такой аттестацией и в камеру! Чего Жгут потом скажет? Нравы обитателей здешней тюрьмы могут отличаться от тех, что приняты у нас, но и они, наверняка, далеки от совершенства. Надо рисковать. Требуется срочно заглушить крамольные мысли в голове сержанта. Найти другую проблему, понятную и близкую, чтоб извилины у Лабудько заклинило.

   -- Господин сержант, -- елейным голосом окликнул я мужичка, -- а чего вы закон нарушаете? Семейный подряд на рабочем месте организовали.

   -- Опять непонятности говоришь, -- выругался глава семейства.

   -- Чего тут непонятного, сам на службу устроился и сыновей пристроил. Вон какие орлы, самое место в первых рядах за светлое будущее биться.

   Старик бесхитростно улыбнулся:

   -- Эт, по-твоему, я кровных деток на смерть посылать должен?

   -- Так и я про то же. Используешь служебное положение. За это и статья сыщется, что там у вас нынче -- уголовный кодекс, русская правда или судебник Старобока? По законам военного времени тебе топор с палачом положены, а не рубь двадцать.

   -- Дак, эть... -- зазаикался мужик. -- Нету никакого военного время, просто добровольцы в штрафную сотню нужны. А сынки у меня еще отроки несмышленые, вот к себе поближе, что б под присмотром значит... К тому же в указе как сказано -- ловить праздношатающихся, а они при деле, да и умишком слабоваты.

   -- На девок мозгов хватает. Смотри сержант, Старобок узнает, такую статью навесит, век не отмоешься.

   На этом я посчитал задачу выполненной. Это не рубь двадцать на два умножать. Лабудько кряхтел от натуги, трудно ему давались логические выводы. Можно еще маслица в огонь подлить, да чувство самосохранение включило тормоза. Пришибут в чистом поле при попытке к бегству, знаю я эти штучки. Так мы и ехали: лошадь -- впереди, остальные -- сзади. Слева Васька сопит, справа Ванька пыхтит, Лабудько думу думает, я на соломе нежусь.

   Первое правило политической борьбы гласит -- посеял панику в рядах врагов, вербуй союзников. Я повернулся ко второму пленнику:

   -- Как звать-то тебя, мил человек?

   -- Федькой, -- отозвался он.

   -- А скажи-ка мне Федор, -- начал я допрос, -- куда эти отморозки нас везут?

   Федька заерзал задницей по соломе.

   -- Слово-то, какое хорошее! Вот окрестил! От-мо-роз-ки! Запомнить бы! -- Он дважды, со смаком, произнес понравившееся ругательство.

   -- Вы, гражданин дезертир, отвлекаетесь от темы, -- напомнил я. -- Куда направляется этап?

   -- Известно куда, -- зевая, ответил Федор, -- в столицу, пресветлый Северец.

   -- Это где ж такой, в каком государстве?

   Наглость в Федькиных глазах сменилась удивлением.

   -- Ты че, не местный?

   -- Ага.

   -- То-то я гляжу, наряд на тебе странный и ругаешься не по-нашему, красиво уж больно. От-мо-роз-ки! Культурно-то как, а обидно! За такое только колом, кулаком слабовато будет.

   Я кивнул:

   -- Учту. А ты уж сделай милость, расскажи о своем захолустье.

   -- А че, -- обиделся Федор, -- наше княжество не хуже других, за день не обскачешь.

   -- Война что ли, какая с кем намечается?

   Федька пожал плечами и тяжело вздохнул:

   -- Чего не знаю, того не знаю. Мне одна печаль, жениться собрался, а тут указ, будь неладен. До масленицы подождать не могли. Девка -- огонь, мед гольный, дочка вдовы Бурчихи, слыхал? -- Немного помолчав, Федька заскулил дальше: -- А уж она по мне сохнет, увидит -- рябиной горит, водой не зальешь. По улице пройдет не то, что мужики, гуси с ног валятся. Эх!

   Я согласился, любовь хороший повод дезертировать. Федор возмутился:

   -- Кто дезертир? Так, за печкой прятался...

   -- Где?

   -- За печкой, где ж еще. Самое верное дело, никто не найдет.

   -- Вопрос спорный, тебя же нашли.

   Федька снова горько вздохнул и пожаловался:

   -- Так-то Ванька с Васькой, знают, где искать, сами прятались, покудова Лабудько к себе не пристроил. Если вернусь -- сарай им спалю.

   Мне стало смешно.

   -- Не слишком сурово? Может просто в морду сунуть?