Валерий Тюменцев – Возраст желаний (страница 1)
Валерий Тюменцев
Возраст желаний
Первая часть книги
Вера Сидоркина шла по улице поселка, пошатываясь, земля качалась, всё плыло перед глазами. Юбка, подвернутая с форсом, из макси превратилась в мини. Босоножки поменялись ногами. Голову прикрывал красный абажур. В переулке её качнуло на дородную женщину. Соседка и дальняя родственница округлила глаза:
– Верка, это ты что ли?! Никогда тебя такой не видела. Что случилось, а ну рассказывай?
– Тётя Клава, я в ауте, полетела, полетела… – Вера навалилась на забор, скривила лицо. – Рядом привязанный козёл, сделал боевую стойку. – А ну тебя! – отмахнулась девушка. – Дай, рогатый, досказать. – Ой, загудела я в день рождения, восемнадцать мне сегодня исполнилось, у подруги Любки Шмаковой отмечала. Она богатая, полный холодильник деликатесов. А родители бизнесмены в Грецию умотали за шубами. Свобода, комфорт, кайф. Меня заставили в компании полный стаканчик вина выпить. Может, два, может три. Да я на ладони ручкой помечала, стаканчик – чёрточка. Посмотрите, тётя Клава!
– Так тут вся рука в чёрточках! Понятно, поэтому и абажур на голове красуется.
– Это подарили в компании. А так, для хохмы, наверное. О, там все свихнулись от перепоя, парни, чумовые, игры затеяли, давай девчат целовать. Меня, представьте себе, никто, не разу, а так хотелось! Да не выступай ты мой, рогатик! Ну и пошёл до своей мамы!
Соседка рассмеялась:
– И что я слышу?! Успокойся!
– Плохо мне, правда, тётя Клава. И, вообще, всё плохо. Лёшка меня кинул, укатил, ничего не сказав, не простившись в Магадан, там у него брат живёт, чтобы золото в какой-то артели добывать. Тоска, жить не хочется…
– Надо же?! Тебе Лёшка жених что ли?
– Самый родненький. Он меня на танец в клубе раз приглашал. А теперь, вообще, засохну на корню. Нет женихов, все заняты. Никто на меня не клюет. Некрасивая! Ноги вон худющие, кривые, лицо веснушками помечено, с горбинкой нос, как на двоих рос. Кто со мной в открытую по улице прогуляется? А никто, разве что козёл этот. Иди, бородатый, сюда!
– Ой, Верка, хватит чепуху пороть! Подтянись, не расстраивай свою матушку, Варвару Ильиничну, заботливую, обходительную, умную. – Клавдия Антоновна, поправила одежду, привела девушку в порядок. – Я тебе так скажу, что красоту надо наводить, а не плакаться. Парни любят необычных, ярких, вот и подумай, как выделиться. Поработай с волосом: закрути, открути. Мордочку поправь, поштукатурь. Приоденься с форсом, чтобы пупок был на виду, как молодые ходят. И всё пойдет. Будут у тебя такие мальчики, закачаешься. Вот завтра и начинай над собой работать. Я рядом живу, вечером на лавочку сяду, выходи в новом качестве. Посмотрю, оценку дам. А теперь иди потихоньку восвояси. Кстати, вот Сашка Мотин с нашей улицы, на допотопном мотоцикле катит, дым, гарь на всю округу. Сейчас попрошу, чтобы тебя подвёз. А я в аптеку спешу, лекарства прикупить, давление зашкаливает. Надо бы подлечиться основательно, да денег больших нет.
Тормознув по жесту Клавдии Антоновны, Сашка расплылся в широкой улыбке, показав сломанный зуб. Худой, нескладный, в синих шортах, он пригладил рыжий чуб, прикрыв волосом глубокое ранение на лбу, след службы в горячей точке страны, посмотрел внимательно на девушку, сказал:
– Жарко сегодня! Верунька, наверное, перегрелась, горит лицо, что маков цвет. И шляпа классная не спасает от солнца!
– Перегрелась, перегрелась! – закивала головой Клавдия Антоновна. – Доставил бы её до дому. Ладно, я побежала!
– Пристраивайся, Вера, позади меня на седушку, держись за что удобнее. Прокатимся с ветерком…
– Сашка!? – девушка покрутила перед лицом парня пальцем. – Меня так просто не возьмёшь, только с козлом. Он мой самый, самый, меня явно уважает. У меня папы нет, возьму его посажённым отцом на будущую свадьбу. И вообще, когда ноги волосатые расчешешь аккуратно гребешком, тогда подходи, поговорим…
Сашка начал заикаться, махнул рукой, дал газу и укатил, не оглядываясь.
Вера направилась к бревнам, что лежали возле большой стройки. Села в тенёчке, обхватила голову руками, всхлипнула. На крыше коттеджа, увидев девушку, оживились строители кавказцы:
– Никак плохо человеку! Ну-ка глянь, Алик. Помоги, утешь, молодой, молодую…
Алик вскоре оказался возле девушки:
– Привет! Что закручинилась, любовь несчастная?
– Да, никто меня не любит! Что я такая уродина?
– Нормальная! Ноги, руки есть, все остальное при тебе. Любить можно.
– Ты бы меня поцеловал?!
– Не знаю, я в этом что пенёк, совсем глупый. Надо со старшими посоветоваться. Сейчас на крышу залезу, спрошу, как, что…
– Так это долго, поди?!
Чернявый, загорелый, белозубый, вполне симпатичный юноша замялся:
– Ну, час, наверное, пока все согласятся, решат, дело важное.
– Иди, если меня не будет, то не переживай, целуй мою замену.
– Хорошую замену?
– Лучше некуда!
– Ладно, я пошёл!
Вера, проводив взглядом юношу, направилась к козлу, привела к стройке, привязала к бревну, надела абажур на рога:
– Жди! Будут тебе жаркие ласки!
Сама, выравнивая шаг, направилась прямиком к дому. Мать уже встречала у крыльца, посматривая из-под ладони на дочь.
– Ты как в дозоре! – Вера дрыгнула во дворе ногой, один босоножек угодил на верхушку черемухи, другой полетел, было на крышу, но мать ловко его поймала. – Тебе бы вратарем на воротах стоять.
– Дочь, я пирог испекла обалденный, твой любимый с яблоками! Сейчас разговеемся. – Тут же артистично преобразилась. Подбоченись, пошла в пляс. – Как на Веркины именины испекли мы каравай, вот такой вышины, вот такой ширины! Восемнадцать тебе, моя милая, моя единственная, поздравляю еще раз!
Мать в ярком сарафане, моложавая, подвижная, говорливая, источала любовь и ласку.
– Мам, скажи, я в кого такая неприглядная уродилась? Ты вот в свои сорок лет как ягодка! Лицо красавицы писаной, ни одной морщинки, шея лебединая, груди пышные. Ноги что надо, полный отпад для кавалеров. Выходит, мой папаша, геолог, погибший в горах, был так себе. Говори начистоту?
– Для меня Ираклий являлся самым лучшим. Волос пышный, чёрный, волнистый, как у тебя. Глаза жгучие, карие. Глянет, сердце зайдется, обнимет, приласкает, растаешь от любви! Жаль, мало миловались, не успели даже в загсе расписаться в Бирюсинске.
– Во, во! Поддалась страсти опрометчиво, а я теперь страдаю!
– Да ладно, дочь, придет и к тебе счастье!
– Нет, мамуля, надо было думать с кем красоту разделять, любовь крутить, кого на свет производить. Посмотрела бы внимательно на нос, прикинула линейкой, не велик ли. Ну ладно, тут не доглядела, обзор потеряла, растаяла. А с ногами кривыми как промахнулась?
– Верка, что ты городишь, никак угорела в компании?!
Дочка, выпустив пар, затихла, задумалась, потом оживилась:
– Я так мыслю, что папа мой никакой ни геолог, нигде не погибший. Тут, видимо, живет, скрываешь этого субчика. Буду вычислять его по родным приметам, в основе нос с горбинкой, кривые ноги, буйная шевелюра. Есть, кажется, такой кадр на нашем рынке, у него киоск, продает всякий ширпотреб. Вот с него и начну…
– Ну, чего надумала?! – мать смутилась. – Нет здесь твоего отца и быть не может. Пошли за стол, пир горой устроим!
На кухне мать бойко накрывала скатерть на стол. Вера смотрелась в зеркало, теребила копну волос, приговаривая: «Сил нет, их чесать, все бы повыдергала!»
– Слышишь, дочь, мышь под диваном шебаршит! Я уже мышеловку прилаживала в углу, на хлеб приманивала, бесполезно. Надо сыра купить, им соблазнить…
– Пусть живёт! Я ее видела, хорошая…– Вера зевнула, свернулась калачиком на диване и впала в дремоту.
Мать тем временем хлопотала у стола, говорила о том, что скоро осень, похолодает, а печь в доме совсем плохая, дымит, надо перекладывать. Тут же сетовала, что нет хорошего печника в округе. Когда глянула на дочь, вздохнула, прикрыла заботливо пледом.
Утром Вера проснулась рано. Долго листала старые журналы мод в своей комнате. Нашла привлекательную модель, короткая стрижка, развернутая грудь, томный взор, поза обольстительницы. «Пойдёт!» – сказала себе. И начала преображаться. Через час вышла на кухню и поразила мать:
– Господи! Что ты с собой сотворила?! Голова стриженая, блузка короткая, живот голый, на ногах какие-то чулки старорежимные, ажурные, которые я двадцать лет назад носила. Ну, чучело и чучело! Не боишься, что на работе осмеют?
– В нашем военкомате, где на полставки делопроизводство веду, меня офицеры в упор не видят, словно пустое место. Пусть глаза откроют!
Мать присела на стул, пригладила волос, посмотрела на дочь внимательно:
– Тебя со вчерашнего дня как подменили. Взрослая стала, неузнаваемая. Одно хорошо, что голову подняла, плечи расправила, стремишься быть необыкновенной. Ну и шагай по жизни смело!
В военкомате, однако, обратили внимание: необычный прикид из одежды, гордо поднятая, стриженная под нулевку голова, расправленные плечи, взгляд знойной женщины, размеренные, артистические движения. Идёт, павой плывёт. Начальник отдела капитан Федор Воробьев, молодой и упитанный не в меру, увидев Сидоркину, открыл рот, хотел сказать привычно строго: «Моя справка готова?!» Но, проглотив слюну, начал городить околесицу:
– Вот это правильно! Ваша стриженая голова согласуется с суровой солдатской действительностью, служит примером воинской солидарности!