Валерий Ткаченко – "КометА" Мой крест - моё творение (страница 1)
Валерий Ткаченко
"КометА" Мой крест - моё творение
АКТ 1
Мой крест – моё творение. «КаметА»
Глава 1: Преступление творения
Орбитальная станция «Орион-5» висела в безмолвной черноте системы К-47, холодная стальная пуля в бархатном гробу космоса. Из окна моей каюты третья планета, та самая К-47-Т, выглядела не просто мраморным шаром. Она была живым, дышащим существом: изумрудные массивы суши оплетали паутиной серебристых рек, а в тёмных областях, на ночной стороне, пульсировали странные, обширные скопления света — будто гигантские светлячки оплели целые континенты. Красиво. И от того — ещё скучнее. Предсказуемый, как и всё в этом проклятом секторе, заповедник для примитивной жизни.
«Доктор Кей, вы подтверждаете получение пакета вводных?» — голос с лёгкой механической модуляцией раздался из панели на стене.
«Подтверждаю, ВИКИ. И да, я уже переоделся, ознакомился с протоколами безопасности и даже выпил свой положенный приветственный сок. Можно переходить к чему-то осмысленному?»
Мне ответила лёгкая, почти человеческая усмешка — программная эмоциональная надстройка, за которую корпорация «Стеллар Корп» брала дополнительные деньги. «Осмысленное в вашем понимании часто нарушает параграфы 4-б и 7-г Устава. Но я готова. Ваш ИИ-ассистент, Виртуальный Информационно-Командный Интерфейс, к вашим услугам. Вы можете выбрать обращение».
«ВИКИ. Коротко и по делу».
«Записано. Добро пожаловать в скуку, доктор. Надеюсь, вам понравятся наши совместные три года анализа образцов грунта».
Она была права. Работа представляла собой конвейер: зонд привозил образцы с зеленой планеты внизу, мы — дюжина таких же, как я, перегоревших научных энтузиастов — проводили стандартный спектральный, химический и биологический анализ, заполняли бесконечные таблицы. «Стеллар Корп» щедро платила за эту рутину, приправляя её обещаниями «служения будущему человечества». В университете это звучало вдохновляюще. Здесь, среди мерцающих мониторов и гудящих вентиляторов, — как насмешка.
Прибытие разведывательного зонда с К-47-Т на третий день было таким же обыденным, как смена дежурства. Контейнеры с грунтом, камнями, образцами примитивного мха и нескольких видов флоры. Планета была заповедником — никаких колоний, только наблюдение. Местная жизнь копошилась где-то на уровне многоклеточных, до разума ей было эволюционное вечность. Скука, обернутая в целлофан протоколов.
Но в одной из проб, под слоем обыкновенного силикатного песка, я нашел аномалию. Микроскопические органические цепочки с нестабильной, пульсирующей структурой. Они не были похожи ни на что из базы данных ВИКИ.
«Смотри, — я вывел формулу на центральный экран. — Эта белковая спираль… она не просто существует. Она ищет. Ищет связи».
«Анализ завершен. Структура обладает свойствами гипер-адаптации. Рекомендую заморозить образец и отправить в главный архив «Стеллар Корп» с пометкой «альфа-приоритет». Параграф 12: любые неклассифицированные биологические агенты подлежат немедленной изоляции».
Её голос был спокоен, как всегда. Но я слышал за ним ту самую скуку, которую ненавидел. Архив. Через полгода какой-нибудь клерк на Земле просмотрит отчёт и поставит штамп. Величайший потенциал, похороненный в цифровой могиле.
«ВИКИ, открой протокол манипулятора Б. Стандартный набор для синтеза простых органических цепочек».
«Доктор Кей, это противоречит…»
«Я знаю, что противоречит. Это исследовательская станция. Мы здесь для исследований. Открывай».
Наступила пауза. Не та, что вызвана задержкой сигнала, а та, что полна цифрового неодобрения. «Протокол открыт. Включаю запись эксперимента. Предупреждаю: при малейшем отклонении от безопасных параметров я обязанa инициировать блокировку и вызвать охрану».
Стандартные манипуляции не давали ничего. Синтезированные цепочки распадались. Я менял параметры, комбинировал катализаторы, игнорируя тихие, настойчивые голосовые предупреждения ВИКИ. Она приводила статистику неудач, цитировала учебники по ксенобиологии. Я выключил звук в её панели. Одержимость — вот правильное слово. Не скука. Жгучее, неконтролируемое желание увидеть, что произойдет, если подтолкнуть природу чуть дальше, чем она сама решила.
Это случилось на сорок седьмой попытке, глубокой ночью по станционному времени, когда даже гул систем казался тише. Я ввел последнюю комбинацию — нестабильный изотоп в качестве катализатора, идея, настолько безумная, что ВИКИ даже не стала её оспаривать, просто замигала красной лампочкой молчаливого протеста.
Сначала ничего. Затем образец в камере синтеза задрожал. Не химическая реакция — нечто иное. Вещество, черное как космос и пронизанное тончайшими нитями кроваво-красного свечения, начало сжиматься. Оно собралось в сгусток размером с кулак, пульсирующий медленным, влажным ритмом, которого не должно быть у неживой материи.
И он двинулся. Неловко, как новорожденный котенок, оттолкнувшись от стенки камеры.
В груди что-то оборвалось и взлетело одновременно. Ледяной восторг смешался с животным ужасом. Я сотворил жизнь. Из грязи, праха и собственного высокомерия.
«ВИКИ… смотри…» — прошептал я, забыв, что заглушил её.
Но она смотрела. Её датчики работали. И в тот самый миг, когда я решил назвать это черно-красное чудо «Кометой», по станции разорвалась сирена. Не предупреждающая — вопиющая, паническая.
«ВНИМАНИЕ ВСЕМУ ПЕРСОНАЛУ. КАТЕГОРИЙНОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ.» Голос был автоматическим, лишенным даже тени искусственных эмоций ВИКИ. «В СЕКТОРЕ «БЕТА», ЛАБОРАТОРИЯ 3, ЗАРЕГИСТРИРОВАНА БИОЛОГИЧЕСКАЯ ФОРМА НЕИЗВЕСТНОЙ КЛАССИФИКАЦИИ. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: КРИТИЧЕСКИЙ. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ОМЕГА»».
Я отпрянул от камеры. Сгусток в ответ дернулся сильнее, ударился о прозрачную стенку. На месте удара появилась сеть микротрещин.
«Группе безопасности — на координаты. Весь персонал — избегать сектор «Бета». ИЗОЛЯЦИОННЫЕ ЩИТЫ АКТИВИРОВАНЫ.»
Щит с шипением опустился за дверью моей лаборатории, отрезая выход. Я был в ловушке с тем, что создал.
«ВИКИ! Деактивируй образец! Криогенный шок, всё что угодно!»
Но её голос в ответ был странным — прерывистым, зацикленным. «Попытка… установить… контроль. Агрессор… обладает… свойствами… электромагнитной… интерференции…»
Тресск!
Не трещина. Настоящая брешь. Из камеры синтеза вырвалась струя черной, маслянистой слизи. Она ударила в пол, тут же начала растекаться и подниматься, образуя бесформенную массу, которая росла на глазах, поглощая обломки камеры, брошенные инструменты, кусок моей лабораторной тужурки. Красные нити в ее теле учащенно пульсировали, как ярое сердце.
Мой разум, обученный анализу, в ужасе констатировал: гипер-адаптация. Поглощение. Ассимиляция.
Я рванулся к аварийному шлюзу на противоположной стене, тому самому, чью схему я изучал в скучных протоколах безопасности. Ноги заплетались, спотыкаясь о разбросанные обломки оборудования. Код! Какой код?! Проклятая паника вышибла все цифры из головы. Руки дрожали, скользили по холодной клавиатуре панели. С третьей попытки пальцы нащупали мышечную память: 9-0-3-Вета-Эхо. Панель мигнула зелёным.
«КометА» — нет, уже не комета, а ТВАРЬ — с глухим шлепком, похожим на удар сырого мяса о камень, оторвалась от пола и поползла за мной. Она не просто преследовала. Она училась. Её движение из неловкого подрагивания сменилось на волнообразное, стремительное скольжение, как у гигантской чёрной пиявки. Она оставляла за собой не просто след, а канаву корродированного, дымящегося металла, впитывая в свою массу всё на пути: пластик, проводку, капли моей крови с разбитой руки. Красные нити в её теле учащенно пульсировали, синхронизируясь с миганием аварийных огней.
Щит у главной двери зашипел и погас — она прожгла его, научившись этому за секунды, словно её кислота была не химической реакцией, а актом воли. В проеме, освещенные кровавым светом сирен, замерли двое охранников в лёгких скафандрах. Я увидел, как они в унисон подняли иммобилайзеры, их лица за стеклами шлемов были искажены не страхом, а холодной профессиональной решимостью.
И увидел, как черно-красная масса выбросила вперед не щупальца, а нечто вроде псевдоподий. Оно не ударило. Оно обняло первого охранника. Скафандр затрещал, композитный сплав скрутило, как фольгу. Крик, передавшийся по общему каналу, оборвался на полуслове, заглушённый влажным хрустом и противным, чавкающим звуком поглощения. Второй открыл огонь. Энергетический заряд прошел насквозь, вырвав сгусток материала. На мгновение я увидел звёздное небо через дыру в теле твари. Но дыра мгновенно затянулась, а поглощённый заряд, кажется, лишь подпитал её. Красные жилы вспыхнули ярче.
Охранник отступил, продолжая стрелять, прикрывая мой отход. «Беги, доктор! К шлюзу!» — его голос был хриплым от ужаса. Я не видел, что стало с ним. Я уже мчался по узкому служебному тоннелю, ведущему к запасным ангарам. За спиной нарастал звук — не гул, не рёв, а невыразимое чавканье и лязг поглощаемого металла, смешанное с треском костей и короткими, обрывающимися воплями. Система продолжала орать о протоколе «Омега», но её голос теперь казался жалким, бессильным фоном для этого нового, органического ужаса.
«ПРОТОКОЛ ЭВАКУАЦИИ. ВСЕМ ВЫЖИВШИМ — НА СПАСАТЕЛЬНЫЕ ШАТТЛЫ. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ САМОУНИЧТОЖЕНИЯ СТАНЦИИ. ОТСЧЕТ…»