Валерий Субботников – Синица в руках райкома (страница 2)

— Раиса Демьяновна, я… — у Веры пересохло во рту. Сочи. Август. Чёрное море, единственное тёплое море, которое она знала по карте наизусть и ни разу — ногами. Географ Мирового океана, не видевший ни одного океана. Фальшивка с дипломом.

— Не перебивайте, — тихо сказала Раиса Демьяновна. — Я ещё не закончила. Путёвка — завтра. А сегодня у нас, Сомова, ситуация.

Она посмотрела на клетку так, как смотрят на миномёт, найденный в подсобке.

— В кабинете биологии ремонт. Съехал шкаф со стеклом, обои, целая экспозиция под угрозой. Ремонтники — до четверга, если не до пятницы, а если до пятницы, то, как вы понимаете, до понедельника. Выставка «Наши пернатые друзья» — в субботу, гороно придёт с проверкой, вопрос о статусе образцовой комнаты живой природы решается в этом месяце. — Пауза была короткая, как удар молотка. — Экспонату в школе оставаться нельзя. Вашему экспонату.

Кеша под капюшоном, точно понимая, что речь о нём, тиснул один раз, утвердительно.

— Ему нельзя в мороз, нельзя в сквозняк, нельзя к ремонтникам — они птицу мимо пролётки не понесут, а просто высадят в окно, ищи потом по всей Пресне. А мне, Сомова, нельзя без экспоната на выставку. Мне без него статус не дадут, а без статуса — комнату не выделят, без комнаты — киноустановку не поставят, без киноустановки… — Раиса Демьяновна остановилась, потому что дальше цепочка уходила в районы, где Вера не была сильна. — Короче. Заберёте экспонат домой. На три дня. Выкормите, выгуляете в клетке, к выставке принесёте назад в полном виде и с программой. Экспонат обученный?

— Обученный, — сказала Вера. — Предсказания таскает.

— Что таскает?

— Бумажки. Свёрнутые. За семечко. «Вас ждёт успех в труде».

Раиса Демьяновна посмотрела на Веру долго и без выражения, как смотрят на нестандартный ответ у доски. Потом взяла со стола листок — Вера увидела, что это и есть список, её фамилия третья сверху, — и пододвинула его на дюйм к себе. Не к Вере. К себе.

— Слушайте меня внимательно, Сомова, и без географии. — Голос стал ещё тише, и кабинет стал ещё больше. — Или вы, Сомова, проявите сознательность, или путёвка уйдёт Людмиле Физиковне, у которой трое детей и хроническая сознательность.

Бежевый телефон молчал, но Вера слышала его. Чернышевский смотрел сверху и ждал, что она ответит.

— Я проявлю, — сказала Вера. — Сознательность. Полностью. Три дня.

— Три дня, — подтвердила директриса. — С сегодняшнего. Утром кормить, вечером… что там с птицами делают вечером?

— Жердочку протирать. Воду менять.

— Жердочку протирать, — Раиса Демьяновна записала это в поле «Мероприятие» против фамилии «Сомова» — чернилами, аккуратно, навсегда. — До выяснения статуса экспонат находится на вашей личной ответственности. Одно пёрышко не то — разговор будет другой. Свободны.

Вера поднялась, взяла клетку. Клетка весила ничего, и это было самое страшное: ничего не весит и висит на всём.

— Раиса Демьяновна, а если… — она осеклась. Вопросов «а если» у этой задачи было больше, чем у Австралии островов.

— Если — не будет, — тихо сказала директриса и сняла трубку чёрного телефона, хотя тот не звонил. — Занято, Сомова.

В коридоре перемена гремела на всех широтах. Вера прижала клетку к боку, прошла мимо учительской — оттуда на неё опять посмотрела Людмила Физиковна, с авоськой на коленях, и в этом взгляде читались все трое детей разом, — вышла к окну в торце коридора и остановилась.

Под капюшоном шевельнулось, и Кеша сказал своё короткое «тис» — по-птичьи буднично, по-человечески непонятно.

— Тис, — согласилась Вера. — Едешь ко мне. На Пресню. Комната коммунальная, вид во двор, соседка — библиотекарша, кот… — она замолчала, потому что про кота Зиночки, Барсика-Литератора, думать сейчас было нельзя категорически. — Ничего. Три дня — это не срок. Это даже не материк. Это остров.

Она посмотрела в окно, где март мел по-над крышами, и с удивлением обнаружила, что улыбается. Путёвка висела на ниточке длиной с птичий хвост — но висела. Сочи существовало. Море, тёплое, солёное, единственное в пределах досягаемости профкома, ждало её в августе, а до августа — только трое суток с птицей весом двадцать граммов, от которых теперь зависело всё.

«Двадцать граммов, — подумала Вера, неся клетку вниз по лестнице, к кабинету, к третьему уроку, к жизни, которая с этого часа стала хрупкой, как яичная скорлупа. — Вся моя судьба весит двадцать граммов. И у неё аппетит».

Из-под капюшона донеслось деловитое шелушение семечки — Кеша обедал. Кто-то в этой школе умел жить правильно...

Глава 3

Коммуналка на Пресне встретила Веру запахом четырёх борщей и одного чужого подгоревшего лука — вечерняя акклиматизация, как сказала бы Вера, если бы у неё были руки. Рук не было: в одной клетка под полой пальто, в другой сумка с глобусом, буханкой и тетрадями, а чулки так и болтались на локте — «дошнуроваться» в трамвае не удалось, трёхвагонка стояла на Кудринской как прибитая, и всю стоянку Кеша телеграфировал из-под пальто своё «тис-тис-тис», а Вера делала вид, что это клюёт носом её воротник.

В коридоре у колонки стояла очередь из одного человека — Зиночки, в халате в розочку, с абонементом на цепочке, висящим на груди, как орден. Колонка шипела. Зиночка колонке вторила.

— Сомовна, — сказала она, не оборачиваясь. — Я по лицу… то есть по шагам. У тебя шаги как у человека, у которого в сумке кенгуру.

— В сумке глобус, — сказала Вера. — Кенгуру в другом месте.

Зиночка обернулась. Взгляд её прошёл от сумки к пальто, от пальто к пальто ещё раз — библиотечный взгляд, выдающий книги и недомолвки с одинаковой скоростью. Пальто выбрало этот момент, чтобы тиснуть.

— Так, — сказала Зиночка. — Сомовна, это у нас раздел «Приключения. Птицы». Я отвечаю. — Она сняла абонемент с шеи, точно сдавая дежурство. — Чужая живность вносится в комнату на трое суток без предупреждения соседей — это подраздел «Внезапные фауны», я читала. Читала! У Брэма. Неси, пока Барсик не учуял.

Барсик-Литератор уже учуял. Барсик-Литератор учуял ещё на лестнице, между первым и вторым этажами, и теперь сидел на табуретке у зиночкиной двери в позе, которая у котов означает «я здесь с вечера и вообще мимо проходил». Усы стояли параллельно земле. Хвост описывал малые дуги, как секундная стрелка, у которой есть план.

— Он ничего, — сказала Зиночка буднично. — Он просто литератор.

В комнате Вера поставила клетку на стол, сняла пальто, и Кеша предстал перед коммуналкой во всей своей двадцатиграммовой служебной значимости: жердочка, поилка из-под микстуры, бирка «Кеша», глаз бусиной — один: синица рассматривала комнату по очереди, как читатель — каталог.

— Господи, какая мелкая, — восхитилась Зиночка. — Сомовна, это же не птица, это… это вырезка из птицы.

— Это экспонат, — сказала Вера и сама ужаснулась тому, как это прозвучало. — До выяснения. Моя личная ответственность. Три дня.

Она рассказала. Рассказала всё, потому что Зиночка была из тех, кому не рассказать нельзя — не расскажешь сам, она выдаст себе читальный билет и снимет копию. Ремонт, выставка, статус, райком, путёвка. Сочи, август. Море, которого Вера не видела ни разу, хотя знала его наизусть до двадцати семи изоглубин.

— Значит так, — Зиночка села на кровать и подобрала халат, как подбирают полы перед штурмом. — Я беру кураторство. Это раз. Корм — у меня в «Приключениях» семечки лежат с октября, это два. И никому. Сомовна, никому не говори, что я знаю. Я буду держать это как книгу третьего хранения.

— Зиночка, — сказала Вера осторожно. — Ты книги третьего хранения кому попало выдаёшь, если дважды попросят.

— Только по дважды! — оскорбилась Зиночка. — Это устав, Сомовна. По один разу — ни-ни.

В коридоре бухнула колонка, и в дверь, не стучась, но и не вломившись — ровно на половину разрешённого — заглянул дядя Гоша. На дяде Гоше была куртка таксиста и выражение человека, который смену закончил, а жизнь — нет. За окном, под фонарём, ждала жёлтая в шахматку «Волга», и на зеркале её, Вера знала, покачивался плюшевый кубик — единственный талисман в доме, конкурирующий с абонементом.

— О, — сказал дядя Гоша, глядя на клетку. — Птичка в доме.

— Кеша, — сказала Вера. — На три дня. Служебная командировка.

— Птичка в доме — это к новости, — дядя Гоша вошёл целиком, потому что приметы надо рассматривать целиком. Он обошёл клетку по малой дуге, держась на расстоянии, как обходят машину после мелкой аварии. — К новости, Вер Палыч. А чья новость — вот вопрос. Твоя, Зинкина или моя — неизвестно. И вот пока неизвестно, я бы, знаешь, не распылялся.

— А вы распылялись? — спросила Зиночка.

— Я предохраняюсь. — Он присел на корточки перед клеткой. Кеша присел на жердочку перед ним. Переговоры шли на равных. — Смотри, как устроимся. Птица — стихия воздушная. Машина — колёса, земля. Связи между ними нет, это я как таксист говорю, значит, на мою карму она влиять не должна. Но! — палец поднялся. — Если новость пойдёт по дому — я не при делах. Я свидетель. Шахматки слышали.

— Гоша, а везти нас будешь? — спросила Вера, не зная ещё куда и зачем, но чуя линию фронта.

— Везти — буду, — сказал дядя Гоша великодушно. — Три дня птица у тебя — три дня я машину проветриваю.

На табуретке за дверью молчал Барсик-Литератор — профессионально, как молчат у приёмных окон, когда очередь давно кончилась, а они стоят. Вера вышла в коридор за сумкой и встретилась с ним глазами. Кот посмотрел на неё, потом — медленно, со значением — на щель под дверью, потом опять на Веру. В этом взгляде не было охоты: охота — импульс, минута. В этом взгляде было решение о назначении. Клетка, невидимая, недосягаемая, была в этот вечер объявлена целью его жизни — и кот сообщил об этом Вере лично, как положено: в адресную службу.