Валерий Столыпин – За полчаса до любви (страница 10)
Оля подождала, пока друг-сожитель разденется. Каждое его движение знакомо, отчётливо слышно в маленьком помещении.
Вот он снял ботинки. Повесил куртку… надел тапочки… шаркает.
– Витя, зайди, пожалуйста, ко мне. Я заболела. Поставь горчичники.
– Сейчас, руки вымою. Холодные. Как же ты так!
Через несколько минут юноша подошёл к ширме, – захожу, можно?
– Угу.
Виктор вошёл. Оленька лежала на кровати без одежды, лицом вниз.
– Ой, извини!
– Ты же горчичники собрался делать, чего извиняешься.
– Можно я тебя накрою?
– Нельзя! Начинай, – с дрожью в голосе прошептала Оля и решительно повернулась на спину.
– Да я не умею, чего с ними делать, – блеял ошеломлённый Витька, вперив застывший взгляд в живописный натюрморт, в котором центральной осью и главным символом возвышались живописные до одури холмики груди. Разглядывать детали галлюцинации было неприлично и ужасно стыдно. Ниже смотреть он так и не решился, хотя впоследствии закрывая глаза мог разглядывать сколько угодно всю экспозицию целиком.
– Наклеивать, балда! Как цветную бумагу на аппликации. Ручками.
– Куда, и это… это не больно?
– На грудь лепи. Больно. Но потом, когда горчица разогреется. Ты, правда, такой недогадливый или претворяешься? Не умею! А целовать, целовать умеешь? Какой же ты телёнок, Витька. Нельзя же так. Обними хотя бы, видишь, мне плохо.
Юноша поначалу оробел, мурашками покрылся величиной с просяное зёрнышко, холодный пот по спине потёк.
Издевается, провоцирует, шутит?
Всё же решил попробовать: наклонился, дотронулся нечаянно до груди, совсем уже не владея собой, с закрытыми глазами.
Внутри грудной клетки лопнула и разогнулась пружина, запирающая дыхание, руку обожгло нестерпимым жаром: то ли высокая температура больной, то ли сработал эффект неожиданности.
Это уже был не он, не тот Витька, который жил по соседству с Оленькой столько времени. Решения принимал кто-то другой, с кем юноша был в корне несогласен, но безоговорочно подчинялся.
Юноша схватил девушку в охапку, прижал к себе, одновременно натягивая на неё одеяло.
Завернул кое-как, уложил на постель, впился губами, сначала в глаза, потом в нос, обмусолил попутно волосы, шею и уши. Почувствовал индивидуальный интимный вкус, неожиданно обретая уверенность: сопротивления не последовало, зато было так сладко!
Как долго Витька мечтал об этой минуте!
Оля дрожала всем телом и открывалась, насколько позволяла девичья стеснительность.
Оба моментально улетели неведомо куда. Всё, что случилось после, впоследствии не могли припомнить.
Было и всё…
Руки и губы действовали сами по себе, словно по загруженной в мозг программе, отключающей сознание за ненадобностью.
Юноша и девушка сплелись в копошащийся неспешно клубок, время от времени издающий чмокающие и чавкающие звуки. В полуобморочном состоянии неловкие любовники изучали тела друг друга, поражаясь несхожести анатомических деталей и прочих непостижимых подробностей.
Всё было впервые и вновь.
Каждый следующий штрих знакомства с рельефом живого тела, миллиметр за миллиметром, вызывали шок и решительное желание продолжить путешествие из мира реальности в мир иллюзий, которые невозможно было признать настоящими, настолько они были необъяснимо возбуждающими.
Словно подчиняясь гипнозу, девочка послушно раздвинула трепещущие от желания бёдра, впустив в себя напряжённое, горячее нечто, безжалостно распирающее внутренности.
Девчонки говорили, что будет больно. Оленька этого не почувствовала.
Сладкие спазмы подавляли стеснительную неловкость. Желание насладиться твердеющим изнутри существом, проникающим в каждую клеточку вибрирующего от восхищения тела, было единственным, на чём хотелось сосредоточиться. Блаженное умиротворение на вершине сладострастия заставило девочку вскрикнуть и замереть, сдавливая в тисках объятий мужчину, который с этого мгновения стал для неё вселенной.
Мозг посылал сигналы сказочного восторга, сковывающего движения, заставляя застыть, дрожа в нетерпении от предвкушения ещё большего блаженства, хотя и от того, что уже случилось, хотелось орать, выпуская из груди ликующий восторг.
Приходя в себя, парочка вдруг осознала, что никто не подумал о последствиях.
– Дурак! Дурак! Дурак! Как ты мог, ведь я тебе доверяла, что я теперь маме скажу!
Оля зарыдала, уткнувшись в Витькину грудь, стучала по его плечам маленькими кулачками, но не грубо, а бережно, нежно.
Витя гладил её по голове, прижимая к себе, впитывая родной теперь запах.
Сегодня он стал мужчиной. Следовательно, отныне Оля – его женщина. Единственная.
В молодости каждому хочется большой чистой и вечной любви.
Как же иначе, ведь мы рождены для счастья. Одноразовые отношения для неудачников.
Теперь Витька будет её опекать. Ведь это и есть любовь, правда? К чёрту перегородки. Семья – значит семья! Спать нужно на одной кровати: каждый день. каждую ночь, каждую свободную минуту, насколько сил хватит.
– Милая, – шептал счастливый мальчишка, – какие мы глупые, что столько терпели. Представляешь…
Оля плакала всё тише и тише, ещё всхлипывая по инерции, но, уже засыпая, думала, что всегда добивается своей цели, но дойдя до неё, отчего-то ощущает неприятно гнетущую пустоту и неудовлетворённость собой.
Вот и сейчас… чего она, в сущности, добилась? Продегустировала запах и вкус взрослой жизни? Ничего особенного.
Конечно, полёт был и много чего ещё фееричного, чарующего, но совсем не долго.
Попробовать ещё, убедиться, что это не глупость, что интимные отношения и есть счастье?
Может быть, самое главное и прекрасное от страха и неожиданности познать сразу не получилось?
Спали они теперь вместе. Много спали, часто – каждую свободную минуту.
Нет, совсем не так это было…
Они вдвоём не спали каждую ночь до самого утра, пытаясь познакомиться со всеми нюансами изучаемого процесса, падая в изнеможении после каждого блаженного сближения и снова покоряя сияющие восторгами греховного познания вершины, которых становилось всё больше и больше.
Правильно в песне поётся: лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал.
На чисто физическое наслаждение наслаивались бесконечно разнообразные выразительные эмоции, запахи, звуки, желание понравиться и доставить удовольствие партнёру.
Одну за другой находили влюблённые исследователи волшебные точки, прикосновение к которым дарило иные восторги, неведомые прежде. Число открытых неожиданно медоносных зон оказалось немыслимым. Иногда удавалось вызвать бурю эмоций, пик страсти, одним единственным прикосновением и это было волшебно.
Случались судороги чувственного экстаза и вовсе без прикосновений, лишь от предвкушения близости и запахов желания, дополненных нежным шёпотом и нескромными признаниями.
Вся комната насквозь пропиталась запахами желания и секса. Учиться стало просто некогда.
Через несколько дней выяснилось, что Оленька ненасытна.
Витя не справлялся с задачей, не мог, как следует удовлетворить свою маленькую женщину.
Она горела желанием круглосуточно, всегда. Ей нужно было ещё и ещё, а ему надо рано вставать, идти на работу, учиться, но он старался изо всех сил: Оленьке невозможно отказать.
Представьте ситуацию: юноше, которому едва исполнилось восемнадцать, можно в любую минуту принять участие в таких нескромных экспериментах, даже от рассказа о которых кое у кого может напрочь снести крышу.
Несмотря на ежедневное переутомление, Витька летал на крыльях. Вот она какая – любовь!
Может быть, у кого она иная, а у него такая и другой даром не надо.
Оленька, его маленькая Оленька, готовая для него на всё.
Естественно, он готов отдать вдвое, втрое: она того стоит.
Тем временем девочка начала превращаться в настоящую женщину. В ней зрело и приобретало грандиозные размеры чувство собственницы: мой, больше ничей!