Валерий Столыпин – Причудливые виражи (страница 54)
Немного погодя начали поступать претензии. Сначала робкие, одиночные, немного позднее массированные, практически очередями.
Вера, оказывается, не так прибирается, небрежно стирает, абсолютно не умеет готовить, гладить.
— Это что, суп? Да его даже свиньи жрать не будут! А рубашки, они же серые. Я с солидными людьми встречаюсь, они думают, что я сам стираю. И вообще, какого чёрта ты не можешь запомнить, где что лежит? Ещё раз положишь мои вещи не на то место…
— Костя, я стараюсь. Ты же знаешь, я занята не меньше тебя. У меня сорок человек подчинённых, и серьёзные обязанности. Я ни разу ни от кого не слышала, что мои платья несвежие, а сама я выгляжу неопрятной.
— Не смей со мной спорить. Мариночка успевала делать всё.
Константин Игоревич всё чаще раздражался по поводу некачественно выглаженных и недостаточно белых рубашек, от белизны и свежести которых зависит его карьера и заработок. Его бесило всё.
Вера пыталась угодить, из этого ничего не выходило. Её всегда устраивал творческий беспорядок. Если вещи были разложены по полочкам, она путалась, ничего не могла отыскать. Это нарушало гармонию, выводило из себя.
Она всё чаще плакала, иногда прикладывалась к спиртному, иначе восстановить равновесие не получалось.
Усилия по поддержанию порядка лишили главного в жизни: времени на чтение книг, на посещение выставок и театра не оставалось. Редкие встречи с Костей в постели перестали приносить радость.
Константин Игоревич банально, без вдохновения, выполнял супружеские обязанности, отворачивался и засыпал.
Вечерами им не о чем стало разговаривать.
Вера всё чаще вспоминала, как они познакомились, как он был заботлив и ласков, сколько было тем для разговоров.
Константин Игоревич стал груб, всё чаще раздражался по любому поводу. На его тумбочке появилась фотография близнецов с мамой.
Не так давно он называл эту женщину курицей и наседкой, не хотел ничего о ней слышать. Теперь, когда диалог выливался в скандал, Евгений Петрович приводил в пример чуткость, хозяйственность и выдающиеся способности бывшей жены.
Вера сидела на заиндевелой скамейке, не в силах сдвинуться с места, хотя чувствовала, что ещё немного и заболеет. Какая разница, сможет она выйти завтра на работу, или нет, если жизнь и на этот раз оказалась миражом? Всё рухнуло. Она так и не смогла создать семью.
Женщина всё тянула с возвращением домой, хотя окончательное решение вызрело, альтернативы ему не было. Им необходимо расстаться. Нельзя было даже пытаться устроить личное счастье за счёт несчастья его жены, матери, бог знает кого, но чужой.
Единственно, чего Вера не могла однозначно решить, нужно ли и на этот раз уезжать из этого города, есть ли для неё место на неласковой для неё земле?
Почему так происходит? Ведь всё сложилось как нельзя лучше: любовь, доверие, страсть. Наконец-то она почувствовала себя любимой…
Впрочем, это было и в первый, и во второй, и в последующие разы, когда она влюблялась на всю жизнь.
Вера и тогда была счастлива, но совсем недолго.
Неужели так у всех?
Ироничная разновидность удачи
Есть люди, которых трясёт и плющит от слов удача и гарантия, потому, что их по жизни преследует невезение.
Самое интересное — им тоже кто-то завидует. Но об этом позже.
Ефросинья Аристарховна Плещеева, девушка приятной наружности, но слегка пухленькая по причине хорошего аппетита и невозмутимого характера (про таких девиц обычно говорят: куда положишь, там и лежать будет) росла в многодетной семье.
Лениться, в семье Фросиных родителей, было не принято. За невыполненные в срок задания и обязанности тятька наказывал жестоко, несмотря на то, что была она девушкой на выданье.
Ровесницы давно уже хороводились, ей же было не до того: приходилось вставать “ни свет, ни заря” и приниматься за хозяйские заботы.
Девочка была старшим ребёнком, потому отвечала за всё и за всех.
С раннего утра до позднего вечера суетилась Фрося, исполняя тяжёлую крестьянскую работу, а в перерывах обихаживала ребятню.
Попадало ей часто.
Девочка постоянно хотела спать. Дремота могла её настигнуть в самое неподходящее время, даже за едой.
Нянькой Фросю определили года в четыре, когда та сама еле стояла на ногах.
Мамка всё рожала и рожала, иногда каждый год, а смотреть за детишками не имела возможности: работала на скотной ферме, дома держала живности до десяти и больше голов, не считая полусотни кур да гусей. Ещё сенокос, огород, ручная стирка.
К братьям и сёстрам, которых теперь вместе с ней было девять душ, Ефросинья относилась с любовью — родная кровь, но для себя твёрдо решила, что, ни при каких обстоятельствах не будет рожать.
Мечтала девушка о том времени, когда выпорхнет из родительского гнезда, когда освободится от нудной обязанности подтирать зады и носы, когда отоспится всласть.
Ни-ка-ких детей. Ни-ког-да. Ни-за что!
После восьмого класса Ефросинья Аристарховна намылилась улизнуть от постылых забот на учёбу в торговый техникум, но не тут-то было.
Отец как прознал про коварный план “хитромудрой” дочурки, рассвирепел. Хлестал со всей дури вожжами “куда ни попадя”, не обращая внимания на то, что побоями может нарушить детородную функцию.
Перестарался, дубина стоеросовая. Но функция не пострадала.
Фроська неделю с лежанки встать не могла, хотя мамка ветеринара приводила. Тот уколы делал, мази целебные оставил.
Ребятня жалела сестрёнку. Собственно, это и понятно: она для них и отцом, и матерью была.
Девушка не плакала, терпела боль, сцепив зубы. Несмотря на мази, кровавые рубцы воспалились.
Время от времени она впадала в забытьё.
Фросе снилось, как выходит замуж, как навсегда уезжает из опостылевшего дома, от бессердечного тятьки, век бы его не видеть, супостата.
Девчоночка, несмотря на небольшой избыток веса, выглядела соблазнительно: румяная, мяконькая, белокожая, с очаровательными ямочками на щеках, обворожительной улыбкой.
Мальчишки в школе наперебой пытались завоевать её сердечко, но тщетно. Отец следил за добродетелью и скромностью дочери, в каждом мальчишке видел лиходея и татя.
Подружки наперебой невестились, начиная с тринадцати лет, а Фросе не было дозволено выходить со двора, кроме хозяйственной надобности, и учёбы.
Ефросинья дневник завела, куда определяла заветные мечты и умные, как ей казалось, мысли.
К пятнадцати годам внутри девочки созрела потребность любить, которую она изливала на страницы тетради.
А ночами грезила.
Но дети… теперь она твёрдо решила не иметь детей.
Так она и Лёшке Пименову сказала, когда тот признался в любви, тайком провожая её домой.
В тот день отец уехал в район по неотложным делам.
— Лёшь, ты целоваться умеешь, — спросила девочка, прикусив от смущения губу до крови, едва не умерев от страха.
— Не знаю, не пробовал.
Фрося закрыла глаза, сделала губы слоником.
— Пробуй!
— С ума сошла, а тятька?
— Всё равно от него убегу, пусть хоть до смерти запорет. А рожать никогда не буду. И в техникум поступлю.