Валерий Соколов – Бездомные девяностые. Разговор с великим бомжом. Подлинная история ЦБФ «Ночлежка», рассказанная ее основателем (страница 2)
– А в Ростове?
– Напротив автовокзала.
– Да ты опытный! А где же следы?..
В итоге они не выдержали – и два старших лейтенанта начали меня мутузить два дня подряд. Один все багровел и придушивал: “Я тебя прибью – н* * *я мне за это не будет. И никто тебя не найдет”. Тут я вспомнил историю про Ждановскую и решил сознаться. Дальше был скандал – они месяц в спецприемнике продержали человека, который был с паспортом и пропиской. Скандал они долго заминали».
С тех пор он такой.
Анастасия Медвецкая
1. Как советское общество пошатнулось: полны шаланды демократии
Советский Союз, по телевизору – сплошная битва за урожай, делать нечего – все через государственные институции. В Кораблестроительном, куда я поступил, вместо черчения, чтобы лодки строить, о чем мечтал, нам активнее преподавали историю партии и марксистско-ленинскую этику и эстетику. А работать на советскую власть я не хотел. Но при Корабелке была театральная студия, куда я ходил, режиссером там была барышня постарше нас. Все время она пела Майка Науменко. И как-то я забрел в «Сайгон» на Невском – жизнь встала с ног на голову. Там тусовались все: панки, хиппи, металлисты, рокабилы. Ничего особенного в «Сайгоне» не происходило, кроме того, что там царил дух свободы. В институте, например, было невообразимо, придя на пару, чмокнуть однокурсницу в щечку. А тут, на тусовке, вы запросто целуете друг друга. Этот ритуал отношений всех со всеми – прекрасная метафора свободы, которую представить себе в официозе было просто невозможно, а в «Сайгоне» так было в порядке вещей – там все были равны. И там я понял, что не один я мудак, – не только я не люблю советскую власть.
Тогда же я пошел креститься в Никольский Морской собор – куда еще может пойти студент Корабелки?.. Там в руки мне случайно попала брошюра с Декларацией прав человека. Священник дал мне ее на ночь со словами: «Возможно, тебе будет это интересно».
А в «Сайгоне» притусовался я к хиппи – ничего выдающегося, кроме хайратника (пластиковой зеленой ленточки на лбу) и джинсов, у меня не было. «Ксивник» – сумочку на ленте под документы и сигареты – из заднего кармана джинсов я себе сшил уже не в Ленинграде, а в Симеизе. Сидел на пляже и вышивал желтыми нитками пацифик.
Жизнь «Сайгона» мне довольно быстро надоела. Такая же однотонная движуха по кругу, как жизнь в Совке, – только альтернативная. Потусить-поболтать, выпить «маленький двойной», а потом на концерт в рок-клуб попытаться вписаться. Хотя мне музыка эта не особо нравилась (Да и как может нравиться то, чего нет? Я про русский рок.) – только Майк. И тут я услышал: «Я хотел бы стать рекою, прекрасной рекою, и течь туда, куда я хочу…»
А когда все надоедает, встаешь на лыжи и уходишь от этого всего. Вот я встал и ушел – из дома и из Корабелки, даже записки родственникам и заявления в институте не писал. Я решил, что раз осень, можно успеть на сезон мандаринов, чтобы заработать денег, – и рванул автостопом до Абхазии. Поехал, в чем был – на юг же. Да и за сутки влегкую умел отмотать тысячу километров. На собаках – до Москвы (если выезжаешь в девять вечера из города, то успеваешь на электричке до Малой Вишеры, оттуда – до Вышнего Волочка, потом – Бологое, там подождать пару часов – и через Калинин в Москву; за ночь можно было обернуться), через Сокол – на юг до боли знакомым с шестнадцати лет маршрутом: стопом до развилки на Киев, а потом обогнуть через Харьков, оттуда – до Ворошиловграда и на Ростов, откуда электричками через Горячий Ключ, Сочи, Адлер – в Сухуми. Там я проработал на мандаринах и вписался на дизель до Поти, где задержался на пару дней, пытаясь устроиться в рыбсовхоз, но денег обещали немного, да и работа неинтересная – сортировка и засолка рыбы. Поэтому дернул в Батуми, после чего на Тбилиси, где я нашел себе работу почти на год – растил цыплят на частной ферме в азербайджанском селе Караджалар. Скопив 600 рублей в кармане, половина из которых по дороге была инвестирована в легкую пищевую (спиртовую) промышленность, решил вернуться домой, чтобы закрыть вопрос с военкоматом. Дома, кстати, не ругали, а были очень рады. А в военкомате меня решили в армию не брать, вынеся вердикт, – склонен к бродяжничеству, я ж все-таки снова во всесоюзном розыске был. Состоялся чудный диалог, даже «косить» не пришлось.
– Если будет плохо, убежишь из армии?
– Убегу.
– В таких, как вы, советская армия не нуждается.
После этого я как раз поехал в Москву – встречаться с первой любовью, где и загремел в спецприемник. И только потом неожиданно приключилось самое интересное. Я решил восстановиться в николаевской Корабелке, потому что на весь Союз было два кораблестроительных института. Чтобы не терять время, дожидаясь начала учебного года, пошел в местный техникум, и там у меня случился конфликт с местной гопотой. Мы жили в общаге все вместе, а я был довольно старше их, жил своей жизнью, чифирил. И как-то они устроили мне темную – за то, что отличался. Тогда я устроился на завод НОЗТО сверловщиком, но, когда закончилась временная прописка от техникума, меня оттуда попросили. И я побрел…
За время бродяжничества я собрал набор для такой жизни: с собой у меня была поролоновая пенка, с одной стороны – клеенчатая, а с другой – тканевая, она сворачивалась рулоном, внутрь – котелок, крупа, сахар, консервы (буквально на пару дней), какой-нибудь свитер, пленку, которую можно растянуть как тент, и веревка – получается забитый цилиндр. Все это – в авоську с приделанными лямками. С этим набором можно было чудесно переночевать в лесопосадке где-нибудь у кладбища.
Добрался до Одессы, где и решил переночевать. В Одессе не было кондовой совковости – все, кого я видел, чем-то занимались, выкруживали денег. Не было такого, чтобы город вставал по гудку. Одесса 24 часа жила своей жизнью. Про политику там не думали – все про деньги.
Поначалу дневал и ночевал на ж/д- и морвокзале: если пассажиров было достаточно, можно было затусоваться среди них и проспать всю ночь сидя. Или ютился на подоконнике в параднике у радиатора. Правило бездомного – не ночевать подряд в одном и том же месте. А главное – переждать ночь, утром очень быстро походить по городу, чтобы разогреться. Вот еще из правил: снимаешь в бане отдельный номер на пару часов, чтобы быстро постираться, привести себя в порядок, а одежда успела хоть немного высохнуть; верхнюю одежду можно было сдать в срочную химчистку – все было готово за несколько часов. На Дерибасовской, у Пассажа, я познакомился с грузчиками – как раз подошла машина с парфюмерией, и они собирались ее разгружать. Я спросил, нужно ли им помочь: честно помог разгрузить – они мне честно дали треху.
– А вообще можно помогать?..
– Да не вопрос!
Тем более что в Пассаж машины с грузом приходили ежедневно. Разговорились, я рассказал, что сам из Питера, и пока жить негде. Один мне сказал, что у него есть универсальный ключ от лифтовых камер, где стоит мотор: «Ключ простой (круглый, с резьбой) завинчиваешь, тянешь и открываешь засов на пружинке. В любом доме, где есть лифт, ты можешь спать в лифтовой, только уходи пораньше, а то монтеры приходят к 6 утра». Я спросил у грузчика, откуда у него такое счастье. Он махнул рукой – да так. А потом выяснилось, что он просто в лифтовых женщин любил: он же работает на Дерибасовской, какие-то тетки постоянно кружат вокруг него…
Я нашел дом на углу Канатной и Еврейской кооперативный магазин «Дары природы». Первую ночь провел в лифтовой, а на следующий день обратил внимание, что на соседней двери замок приблизительно такого же типа. Я его вкрутил – он вкрутился, потянул – открылся. И тут я зашел в царство: огромная жилплощадь – весь этаж мой, правда, потолок низкий – метр семьдесят всего, но весь мой. И сухой чердак, и продувается, и крыша наверху. Когда я заходил в этот дом, то лифтом не пользовался (всегда шел по черной лестнице) из безопасности, чтобы соседей не смущать, приходил около 12 ночи. Как-то в пролете нашел диван – затащил половинку на чердак в самый дальний угол – и жизнь совсем сказкой оказалась. Всю зиму там провел, регулярно халтуря в Пассаже.
В одесский спецприемник меня повязали на морвокзале, где я в свободное от разгрузки время тусовался с местной гопотой. Мы немножко «бомбили» игровые автоматы, точнее, так: у «однорукого бандита» сзади была дырочка – если барабан в ней прижать палочкой, то он останавливался. Когда видишь, что два колокольчика встали, а третий барабан еще вертится, то тормозишь его. Два бара в любом случае – выигрыш, а вот все три – абсолютный куш. Все было подготовлено: мы заметили, что так делают взрослые парни, и решили, что раз им можно, то можно и нам. И вопросов к нам у ментов не было: мы, считай, были пиар-командой для скучающих пассажиров – выигрывают же, а как – не особо важно.
Но взяли меня не из-за автоматов, а совершенно по-глупому. В вокзальном буфете у меня была знакомая барменша – я подошел и хотел взять кофе и сигарет, она как раз ушла в подсобку. Я спросил у нее, возьму ли? Она, высунувшись, в ответ: «Да бери!» И я перегнулся через стойку, чтобы взять сигарет – тут же менты: «Ты что делаешь?!» Барышня выходит, мол, все в порядке, это мой знакомый. «Но все равно, знакомый, покажи документы». А их и нет, потерял в процессе скитаний. По-дурацки совершенно загремел. Если бы дождался, что она выйдет, они бы мимо прошли.