Валерий Смирнов – Тень берсерка (страница 9)

— Ты чего на меня едешь? — вконец расхрабрился Дюк. — Несуществующей! Не существовавшего! Мне, между прочим, доктора наук не за красивые глаза дали!

— И даже не по поводу банкета или подарков... Ладно, Дюк, не маши крыльями.

— Ну да, это же твоя привилегия, — выдохнул Дюк с нескрываемым раздражением.

Я тихо рассмеялся, а затем задушевно поведал:

— Вот именно. Ты, наверное, позабыл, что на меня работаешь? Напомнить?

— Напомни! — с вызовом бросил явно подымающийся на восстание администратор.

Представляю себе, сколько бабок он намолотил возле меня за эти годы, если позволяет себе становиться на дыбы. Вот что значит состоятельный человек, только он может быть по-настоящему свободным. Ну что, Дюк, штрафных санкций ждешь? Напрасно, я тебя по-другому утихомирю.

— Напоминаю. Страны, давшей тебе звание доктора искусствоведения, нет. Тебе не смешно носить ученое звание несуществующей страны?

— Не смешно. Все носят. Герои Советского Союза, между прочим...

— Ты другой герой. Нашего времени. Только ведь Герои, далеко не все, правда, но свои Звезды кровью зарабатывали, а ты... Какое могло быть искусствоведение при царизме марксистско-ленинской философии, сам прекрасно знаешь. Или забыл, как спрашивал меня, кто такая Юдифь и отчего она отрезала голову Олоферну? Ничего, я еще кое-что напомню. Как там твоя диссертация называлась? Что-то вроде «Решение художественных задач при создании портретов передовиков производства в свете очередного исторического Пленума ЦК КПСС»?

— Прекрати! — вызверился Дюк.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился я. — Но ты, надеюсь, понял, почему я назвал тебя доктором не существовавшей науки?

— Тоже мне педагог выискался! Если работаю на тебя, это еще не значит...

— Заткнись, доктор наук по кличке Дюк, —-несколько устало советую возбужденному искусствоведу. — Ты такой выдающийся ученый! Отчего же, чуть что, бежишь к Студенту, с его двумя курсами университета? Хочешь со мной работать, как тогда, когда я был сторожем, а ты кандидатом наук — делай правильные, согласно докторскому званию, выводы. Усек?

Дюк немного подумал, а затем сдался:

— Ну усек. А чего ты сегодня такой военный?

— Да потому, что ты позволил себе посмотреть на меня свысока. Плевать мне на эти звания, сам знаешь, захочу — академика куплю. Сегодня это еще дешевле, чем тогда — стать доктором. Это твои коллеги без своих званий чувствуют себя голыми. Мне все эти будоражащие воображение полудурков погремухи — до керосиновой лампады новейших времен. Но вот знания у меня никто не отнимет, а они куда дороже всех степеней. Пока ты своими диссертациями, от которых и тогда и сейчас толку, как от коровы малафьи, им задницы вылизывал, я над собой работал. Бывало, спать не ложился, но два часа изучению настоящей искусствоведческой литературы — отдай и не греши. О практике скромно промолчу. Так что втирай баки своим клиентам по поводу ученых степеней, раздавая визитки размером с простыню, но только не на моих глазах.

— Что ты теперь имеешь в виду? — примирительным тоном заметил доктор искусствоведения.

— Портрет. Восемнадцатого века.

— Или начала девятнадцатого, — поправил меня Дюк.

— Вот именно, девятнадцатого. Только не начала, а конца. Но, скорее всего, начала двадцатого. Кстати, не знаешь, в какую пору года позировал тот бородач?

— Осенью или весной, — в тоне администратора просквозила явная поддержка самому себе. Мол, я стою чего-то и без этих дурацких нотаций.

— По сюртуку догадался. Только ошибка одна в твоих рассуждениях присутствует. Сюртучок серого цвета, такой летом носили. К тому же на нем четыре пуговицы, было бы две-три, тогда точно не конец девятнадцатого, а только начало двадцатого века. Жаль, бородача не Цорн рисовал, правда, Дюк?

— А чем тебе теперь Цорн не угодил? — буркнул доктор наук.

— Он пуговицы не любил малевать. Так и говорил: я — художник, а пуговицы пусть пришивает портной. Ладно, Дюк, есть одна мысль. Можно очень много заработать. Надеюсь, ты не против?

Дюк смотрел на меня чуть ли не с материнской нежностью. Попроси его сейчас — и он с радостью повторит: я действительно доктор не существовавшей науки несуществующего государства, и вообще разве все эти погремухи могут быть важнее денег? Вот и ученых, чтобы денег им не сильно давать, и обвешивали званиями. Я — совсем другое дело.

— Эту телку специально от картины отвел, — делюсь с Дюком страшной коммерческой тайной. — В общем, кроме неизвестных голландцев кисти Антоновского, ничего в продажу не пускай. Ну и новоделы, естественно. Двадцатый век, тоже смотри, он наш основной козырь. Через несколько лет продадим, денег будет — сейчас даже тебе трудно представить сколько.

— Так ведь нужно ждать.

— Нужно. Считай, бабки заморожены под хорошую процентовку. Значит, придется тебе вместо того, чтобы изредка слизывать пенку, работать не на витрину, а на склад.

— Почему ты так решил? — не понял доктор искусствоведения.

— Через несколько лет наступит двадцать первый век. О девятнадцатом давай помолчим, но цены на работы прошлого, то есть двадцатого столетия, сразу прыгнут, как минимум, вдвое. Все уже было в этом мире, Дюк. Нужно уметь делать выводы. Ты меня понял, ваше преосвященство?

— Понял, — односложно ответил весьма довольный доктор наук, несмотря на обращение, которое еще недавно казалось ему вызывающим.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В моем кабинете Бойко вел себя почти как в салоне Дюка. Только вместо живописной головы на стене тщательно изучал дешевую китайскую пластмассовую подставку для карандашей на письменном столе. Руководитель пресс-группы усиленно исполнял вид: этот процесс гораздо важнее вероятных санкций руководства из-за прохладного отношения к прямым обязанностям.

— Давно ты меня не радовал, Игорек, — пытаюсь отвлечь Бойко от тайных мыслей о неминуемости наказания.

— Разве последняя закупка была неудачной? — одной фразой поднимает свой рейтинг мой подчиненный.

— Кто бы спорил, однако я ожидал большего. По-настоящему ценных работ не так уж много.

— Да? Ну, извини, ты, наверное, на Рембрандта рассчитывал, Врубель уже мало устраивает, — наконец-то пришел в свое обычное состояние Игорь.

— Подумаешь, Рембрандт, тоже еще событие, — услужливо щелкаю «Ронсоном», чтобы Бойко наконец-то решился прикурить мальборину, свисающую с нижней губы. — Я-то надеялся, вы привезете хоть одно по-настоящему ценное полотно. А на деле? Какая-то сахарница, серебряная, правда, но работы почти неизвестного Масленникова, историческое полотно Галле... Вихельмсон с его живописными заскоками по поводу «рыбных дней». Ты хоть помнишь о «рыбных днях»? Золотые времена, ты тогда в газете пахал, под обкомовским игом. Но сейчас другие времена. Не желаешь вернуться к прежней деятельности в ту же газету? Она теперь выходит под эгидой облисполкома, куда направился обком почти в полном составе.

— Можно подумать, ты этого хочешь. Я, конечно, слегка задержался. Однако это не означает, что ты можешь разговаривать со мной как с мальчиком. Если сейчас скажешь, что я нуждаюсь в тебе больше, чем ты во мне, то позволь этому не поверить. Интересно, чем тебя разочаровала последняя закупка?

— Только тем, что среди работ не было самого знаменитого шедевра мировой живописи, принадлежащего кисти мадам Грундиг, — «Манифеста Коммунистической партии», — самым достойным образом отвечаю на вопрос Бойко. — Скажи, Игорь, откуда взялся портрет бородатого купчика? Даже в шутку не допускаю мысли, что он просквозил в салон мимо фирмы...

— Выходит, ко мне по-прежнему полное доверие, — криво усмехнулся Бойко. — Спасибо, родной, век не забуду.

— Ты кончай выступать, а то я докажу тебе делом, кто в ком больше нуждается, — весьма спокойно замечаю в ответ уже на явное проявление наглости. — Говори, что случилось?

— Ты в прошлый раз приказал нам работать с Рябовым? Вот мы и заработали. Твой цербер такой щедрый, дальше некуда... Этот портрет из моего собрания.

— Понял, Игорь. Значит, со мной тебе работать приятнее?

— Несмотря на твой ангельский характер, — выпалил Игорь, сосредоточенно уставился в стенку над моим плечом и ожесточенно затянулся.

Да, с Рябовым он точно переработался. Фраза о моем ангельском характере из Сережкиного лексикона. Только вот, вкалывая с Рябовым, Игорь рассчитывал на вознаграждение в моем стиле. И ошибся. А потом решил меня слегка повоспитывать, когда, вместо того, чтобы явиться на вызов, стал активно крутиться в салоне из-за хронического безденежья. Ничего, сейчас я тебя подлечу надежнее любого доктора, в том числе искусствоведения.

— А чего бы ты хотел, Игорек? Рябов не привык по достоинству оценивать работу интеллектуалов, он все больше со своими спиногрызами крутится, им платит. Конечно, после случившегося я не могу не учесть в следующий раз потери твоей команды из-за некомпетентности коммерческого директора.

После этих слов Бойко мгновенно перестал интересоваться состоянием стен в офисе, погасил сигарету и сосредоточился до такой степени, словно проблемы фирмы волнуют его куда острее, чем грозящий из-за горения на ее благо инсульт. Теперь, уверен, он будет носом землю рыть, лишь бы справиться с очередной высокооплачиваемой задачей как можно лучше. Вот что значит для меня пресловутый человеческий фактор. Дай человеку денег, они лучше любых призывов надавят на его совесть.