Валерий Смирнов – Тень берсерка (страница 5)

— Не дождешься, — грубовато прерываю его вступление, — ишь устроился, сам сидишь в теплой комнате, при свете, а я шныряй в потемках на собачьем холоде только для того, чтобы тебя радовать.

Нормальный человек прореагировал бы на подобное сообщение о разделении обязанностей соответствующим образом, однако Студент закивал головой чуть ли не с радостью на лице. Интересно, он догадывается, какой сегодня день, или подозревает: колбаса вовсе не произрастает на полках холодильника? Впрочем, чему удивляться, если только в прошлом году Студент узнал, что он уже не живет в стране под названием Советский Союз.

— Другими словами, вы хотите сказать, что возможно появление кое-каких произведений из данного списка? — надежда с новой силой пробилась в голосе моего эксперта.

— А разве так не бывало?

— Бывало. К сожалению, я не завершил работу полностью, однако, смею вас уверить, в этом случае все будет гораздо сложнее, нежели в прошлый раз.

— Позволь полюбопытствовать, на чем основывается твоя уверенность?

— На фактах. К примеру, работа Поленова была уничтожена во время боевых действий, Верещагин вывезен из киевского музея зондеркомандой барона фон Кюнсберга. Гросс, Кокошка, Нольде...

— Ну наконец-то дошла очередь до дегенератов, — обрадовался я.

— Отчего вы так считаете? — в голосе Студента явственно слышалась неприкрытая обида, будто каждый из этих живописцев приходился ему близким родственником.

— Потому что они были представлены на выставке «Дегенеративное искусство», — задушевно поведал я эксперту.

— Вы разделяете точку зрения Гитлера? — взвизгнул Студент таким дурным тоном, что мне пришлось поспешить его успокоить.

— Ну что ты. Во взглядах на живопись мне больше импонирует другой великий искусствовед. Иосиф Виссарионович. Выставок он, правда, не устраивал, что ни говори, умнее был, но именно благодаря ему ты в конце концов получил пожизненную возможность заниматься любимым делом.

Студент одарил меня добрым взглядом санитара из дурдома и принялся активно задыхаться в праведном гневе.

— Как вы можете...

— Я еще не то могу. Но сейчас меня интересует не доказывать тебе очевидное, а подтвердить собственную догадку. Кокошка и Гросс сгорели во время знаменитого пожара 1939 года?

— Двух мнений быть не может, — отрезал Студент, остывший быстрее чайника на морозе. — Вы мне о другом скажите. Как в этом перечне могла оказаться работа Сверчкова?

«Так тебе и скажу», — подумал я, а вслух заметил:

— Ты можешь раз и навсегда запомнить: лишние знания весьма активно сказываются на продолжительности жизни!

Студент засопел с явным недовольством, наглядно доказывая свое нежелание наконец-то вызубрить самую жизненно важную аксиому. Погасив сигарету, я как бы невзначай бросил:

— Ты ведь сам понимаешь, Сверчков в те далекие годы стал излюбленным художником финансистов. Чего выпучился? Можно подумать, не знаешь, откуда попало в Русский музей историческое полотно с актуальным сегодня названием «Подвиг городового Тяпкина 8 ноября 1868 года»?

— Из коллекции Гренстранда, — выпалил Студент. — И не в Русский,...

— Но разве это главное?

— А что?

— А то, что ты, быть может, окончательно поймешь, отчего восьмое ноября до сих пор печатается на календарях в красном цвете.

Эксперт непонимающе посмотрел на меня, явно чувствуя какой-то подвох.

— И все-таки вы...

— Да успокойся, Студент, просто я вспомнил: до поры до времени работа Сверчкова «Александр Второй верхом» висела в финансовом отделе Смольниковского района, а «Александр Второй в санях» украшала финансовый отдел Дзержинского района до того, как... Впрочем, меня другое интересует: отчего эти полотна не уничтожили в непримиримой борьбе с кровавым царизмом?

Студент отчаянно замахал руками, будто я призвал его вооружиться факелом и помогать раздувать пожар мировой революции с помощью костров из полотен великих живописцев. Ишь переживает, можно подумать, до него было мало желающих пускать пал среди картин. И пустили, да еще какой!

— Ладно, — бросаю несколько снисходительно. — Есть еще что-то интересное?

— Петер фон Корнелиус, «Берсерк», работа находилась в коллекции Эпштейна. Пропала либо в тридцать седьмом году во время конфискации еврейской собственности, либо спустя два года, когда конфисковывали все ценности, сосредоточенные в руках евреев, так сказать, на законном основании...

— Не так сказать, а законном, — поправляю Студента. — У каждого государства — свои законы. Их нужно соблюдать. Иначе пресловутая еврейская собственность может достаться государству даже в наши донельзя демократические дни.

— Вы это о чем? — не понял Студент.

— Да так, вспомнил недавний разговор с особо нервным германским товарищем... Но не в этом дело. Если я правильно понял, у нас имеется список полотен, уничтоженных до окончания последней мировой войны. Верно?

— Да, — односложно ответил эксперт и тут же скороговоркой добавил: — Но я ведь еще не успел завершить работу.

— Продолжай в том же духе, — как и положено руководителю, наставляю его на трудовые свершения и направляюсь к ожидающему меня Рябову.

Сережа сидел на узкой койке солдатского образца, привалившись к стене, дремля под доносящийся сюда монотонный стук генератора. Я осторожно присел рядом и задумался над сообщением Студента. Все возвращается на круги своя. Сперва Гитлер уничтожал пресловутое дегенеративное, с его точки зрения, искусство, попутно организовывая «Великую германскую художественную выставку», а потом... А потом картины, представленные на этой выставке, победители Гитлера, в свою очередь, посчитали дегенеративными. И что мы имеем с гусь, как говаривалось в старом анекдоте? Пепел. И дискету, доставшуюся в наследство от господина Осипова.

Легкого прикосновения к плечу Рябова было достаточно, чтобы Сережа открыл глаза.

— Что у нас сегодня в программе?

— Сауна, — с надеждой посмотрел на меня коммерческий директор.

— Это вряд ли, — радую Сережу мечтательным видом.

— Что ты опять задумал? — с неподдельным ужасом в голосе спросил Рябов.

— Ничего особенного. Просто немного поработать.

— Это ты насчет Туловского?

— Ну что ты, Сережа. Я ведь не Леонард Павлович, как ты мог такое подумать? Полагаю, было бы правильным заняться вплотную наследством господина Осипова.

Рябов стремительно подскочил с койки.

— Недавно кто-то намекал, как его не устраивали методы работы Вышегородского. И теперь он предлагает...

— А чего ты так взбудоражился, Сережа? Разве мое решение не соответствует строгим морально-этическим нормам? Можно подумать, я собираюсь грабить музей по просьбе Туловского.

— Так это еще...

— Извини, Сережа, но хозяин в деле — я. И пойми, совесть моя чиста. Произведений искусства, за которыми мы отправимся, не существует. Они уничтожены во время войны. Так до сих пор значится во всех официальных документах. Разве можно украсть то, чего нет? У нас есть уникальный шанс вернуть из небытия гору принадлежащих всему человечеству произведений искусства, а главное — стать их полноправными владельцами.

— У нас есть шанс наконец-то попасть на тот свет, — запустил свою излюбленную шарманку начальник моей службы безопасности. — Ты хоть понимаешь, куда суешься? Это же спецхран! Его охраняют почище, чем тот дракон золотое руно.

— Другими словами, Рябов, ты хочешь сказать, что нам следует назвать предстоящую операцию «Ясон»? — прикуриваю сигарету исключительно для поддержки собственного реноме.

Рябов скорчил недовольную гримасу и ответил:

— Уж лучше бы ты согласился с предложением Туловского.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Взять спецхран, точно зная его местоположение, несложно. Два десятка неплохо подготовленных людей легко справятся с такой задачей. В кино, по крайней мере. Однако жизнь очень уж отличается от боевиков, где все до отвращения просто и ясно. Там моя группа свалилась бы с неба на засекреченную сокровищницу, легко справилась с охраной, а затем — и со срочно вызванным подкреплением, загрузила бы картинами в один из вертолетов и растворилась в небе под финальные аккорды победной музыки.

В боевике этим бы все и закончилось, однако в реальной жизни послужило исключительно началом таких событий, о которых лишний раз думать не хочется. Хотя бы потому, что, как уже было замечено, мне памятник — без особой надобности, а при такой ситуации рассчитывать на кладбищенский монумент может исключительно страдающий манией величия. Чтобы не уподобляться одному из невиданно расплодившихся маньяков, пришлось максимально обрадовать жену и провести ночь дома. Само собой, не в спальне Сабины, которой на сей раз я предпочел персональный компьютер.

У Рябова тоже свидание. Только не с одной из его пассий, а с генералом Вершигорой. Надеюсь, Сережа с честью выполнит свой гражданский долг, и с его помощью начальник Управления по борьбе с организованной преступностью наконец-то раз и навсегда уничтожит ее наповал.

Когда черновик сочиненного мной сценария операции был почти готов, утро вступило в свои права, а вместе с ним это сделал Гарик. У меня давно создалось впечатление: мой сынок появился на свет только потому, что каждый человек должен нести расплату за свои грехи. Воистину, тяжела твоя ноша, Господи, пусть в ней всего пятьдесят килограммов живого веса.

Гарик барабанил в дверь кабинета с таким ожесточением, словно задался целью уложить меня в гроб с утра пораньше. Пришлось открыть дверь, убедиться, что на подмогу Педрилы сынок не рассчитывает, и лишь затем запустить наследника в ту самую комнату, куда моими стараниями он попадает крайне редко.