Валерий Смирнов – Тень берсерка (страница 47)

— Зачем? Если бы они были положительными, ты бы вел себя иначе. Значит, уже порадовали, какое говно ты изучал ночью в склепе.

— Бойко всего лишь подтвердил мое предположение, — не позволяю пошатнуться своему реноме. — Сережа, в конце концов, я не всезнайка. Вдобавок полотна находятся в таком дивном состоянии, вот и пришлось...

— Но ты же о чем-то догадался, — в словах Рябова чувствуется поддержка, что следует также расценивать в качестве сенсации.

— Я же специалист по сказкам и текстам, — прикуриваю очередную сигарету в качестве поощрения Рябову. — Руны, правда, подзабыл, но точно помнил: такой надписи на изображениях топоров видеть не приходилось. Между прочим, твой Воха дрых, совершенно не заботясь о моей безопасности, когда я два часа рылся в архиве.

— А Студент не помог?

— Помог, конечно, но... Сережа, в конце концов, это мой бизнес. И в последнее время я стал чересчур отвлекаться на всякие глупости, вроде выборов, а в результате — заметно терять квалификацию. Кстати, о выборах...

— Погоди! Так что с картинами?

— Картиной. Я не случайно обнюхивал именно это полотно. Подделать двадцатый век — легче легкого. Сегментный и спектральный анализы не всегда помогают. Знаешь, в Испании есть один тип. Засекреченный еще лучше, чем в свое время Королев. Он проверяет подлинность валют. Считается самым надежным прибором в мире. Фальшь, которую хитроумные машины пропускают, он отлавливает мгновенно.

— И как это получается?

— Никто не может объяснить. Его просто начинает тошнить, когда в руки попадается подделанная купюра. Вот и со мной произошло нечто подобное...

— Благодаря предварительной информации Босягина?

— Ты снова попал в точку, — не рискую выпячивать сомнительный талант по поводу таинственных возможностей человеческого организма. — Так вот, руны на топоре берсерка означают «Крикун». У викингов, да будет тебе известно, на любое оружие наносились рунические надписи. Причем в строгом соответствии его предназначению. На боевых топорах всегда писалось нечто вроде «Колдунья битвы» или «Дьявол щита». Но «Крикун»? Подобные руны наносились исключительно на копья.

— Тогда отчего...

— Скорее всего, оттого, что художник — кстати, классный художник, не хуже нашего персонального фальсификатора Антоновского — создавал копию, не видя оригинала, по фотографии. Он не мог разглядеть, какие именно знаки изображены на топоре. Быть может, порылся в каталоге и намалевал первое,

что увидел. Кто будет обращать пристальное внимание на чересчур мелкие детали? Тем более, это же не буквы, а мало кому понятные знаки. Не тебе рассказывать о роли пресловутой детали в нашем деле. И на что мы в первую очередь обращаем внимание.

— Они так топорно работали?

— Точно так, как в моем номере, — снова щелкаю Сережу по носу. — Ты бы еще сказал: им нужно было притащить художнику оригиналы, а после окончания работы пустить на него оружие массового поражения Главного разведывательного управления и КГБ под названием «ЗиЛ»... К чему была такая скрупулезность, если они и в мыслях не могли допустить, что кто-то когда-то сумеет... Сережа, еще двадцать лет хранения в подобных условиях, и от фальши останется одна труха. А главное, даже если случится невероятное, никто и не подумает, что добрался до подделок. Будет переживать, как из-за небрежного хранения погибло великое произведение живописи под названием «Берсерк»... Но на самом деле это всего лишь тень картины. Материализованная, но тень. Да и кто, в самом деле, когда-нибудь, кроме нас... В общем, настоящий «Берсерк» давным-давно продан. В отличие от нас, им работать легче легкого.

— Выходит, Осипов нас вставил?

Я не смог сдержать смеха, и Рябов после короткого раздумья поддержал это веселье. Осипов нас вставил? Да мы пока живы-здоровы, а он уже гниет, обожравшись селитры вместо соли. Пусть меня так каждый раз вставляют, я уже согласен.

— Значит, нам тут уже делать нечего, — принялся ненавязчиво надоумливать меня Рябов. — Пора возвращаться домой.

— А потом — в другой санаторий, — решаю слегка подействовать на нервы коммерческого директора.

Вместо того чтобы уговаривать меня не совершать очередную глупость, Рябов как бы невзначай заметил:

— Ну да. От Вершигоры подальше. Я тебя знаю, ты же ему подарок хочешь сделать. Чтоб голова с задницей вспухли. Естественно, невзначай. Как бы между прочим.

— Он сам на это нарвался. Представляю, как обрадовался, узнав, куда мы собираемся. Сколько полезного для нас сделал!

— Значит, не собираешься отдавать ему компромат на Нестеренко? Давай мне. Я передам его Бойко.

— Все тебе ясно. Только документы я не отдам. Ты же можешь проявить слабость. Пожалеть генерала...

— А тебе что?

— Нет, Сережа, это удар не по Вершигоре, а по его системе, в недрах которой прячется несуществующая тварь. Опасная для здоровья человека. «Тарантул» называется.

— Ты представляешь последствия?

— Вполне, — твердо отвечаю я, и Рябов о чем-то задумывается.

Сережа, Сережа, да какие могут быть последствия? Я ведь просто играю, не больше того. Точно так, как они со мной. Ну что прикажешь делать, бежать к Вершигоре, потрясать компроматом, которого он ждет, требовать вместо него неразворованный спецхран? Глупо. О конкретном месторасположении других спецхранов генерал просто не знает. Зато при моем откровении о возможной утечке информации по «Тарантулу» начнет нервничать.

Рябову тоже стало не по себе, дружбану ментовскому, значит, Вершигора точно прореагирует, как я рассчитываю. Ишь как переживает Сережа за, так сказать, смежников, им впору одаривать Рябова нагрудным Знаком «Лучший друг кентов и ментов». Да ведь все это — блеф чистой воды. Не потому, что документы фальшивые, как тот берсерк с топором, а из-за состояния общества, вот о чем генерал, в отличие от меня, никогда не догадается вместе с Сережей.

Пусть опубликует этот компромат какая-то газета, ну и что? Вой подымется, парламент на дыбы встанет, президент темной ночью министра внутренних дел начнет разносить? Где угодно — да, но только не у нас.

Это у них, за бугром, чуть что — высокопоставленные чиновники без всяких намеков со стороны сами выходят в отставку. При малейшем обвинении в прессе они реагируют, как принято в цивилизованном мире. Даже если чувствуют свою правоту. Зато у нас чиновника в отставку только динамитом выбьешь. И выбивают. А все остальное — дешевые базары, длящиеся годами. Вон бывшего премьера одни независимые газеты обвиняли в страшном казнокрадстве. Не слабее, чем тех, кого пообвиняли-пообвиняли, а затем успокоились. У нас за такими фактами ходить далеко не надо, каждый день новые сыщутся. И что сделал этот теперь просто парламентарий? То, что и следовало ожидать. Поведал через другие независимые средства массовой информации — я честный человек, зато они сами ох как воруют. Есть тому примеры и жареные факты, получите, в лучшем виде.

Ну и что? Ничего.

Тем более, страна решительно поднялась на борьбу с коррупцией, столько комитетов и советов создали, от их подсчета любой калькулятор заклинит. Старый эстрадный номер, борьба нанайских мальчиков — не больше того. Один артист из себя двух нанайцев на сцене корчит, сам с собой борется на глазах многочисленных зрителей. А те смеются. Все как в жизни. Сплошная договорная ничья с вечным счетом: ноль-ноль.

Два нуля выходит. Как в сортире.

Так и живем.

Не переживай, Рябов, ничего страшного не будет, если какая-то из независимых газет, находящаяся на нашем содержании, опубликует разоблачительный материал о подвигах «Тарантула». Тоже еще событие — нарушение Конституции, было бы удивительно, если бы ее положения соблюдались. А народ у нас простой, ко всему привычный, ему не до «Тарантулов» и прочих спецподразделений. Он ведь рассуждает очень просто: без суда и следствия уже не расстреливают, массово статьи не клеят, на великие стройки силком не гонят — и слава Богу.

— Надеюсь, ты никого не собираешься подставлять, — наконец-то решился на полный нейтралитет Рябов.

— Точно так, как никто не собирается использовать меня втихую, — достойно отвечаю на душевные переживания Сережи. — А по такому поводу — получи документы. На хранение. И давай сворачивай кино. Кстати, где ты живешь?

— Неподалеку, — последовал, как всегда, достойный ответ.

— Спасибо за откровенность. Значит, так, Сережа, будет тебе небольшая работа, кроме сборов. Пока суд да дело, убери Маркушевского.

— Ты это чего? — чуть ли не всерьез воспринимает мои слова коммерческий директор.

— Надоел, глиста сушеная. На нервы действовал. Того глядишь, опять фотографиями трупов будет утомлять. Нервы мои, расшатанные донельзя, такого не вынесут.

— Ну ты же сам все понимаешь, — попытался оправдаться Сережа.

— Только не лечи меня, что Маркушевский — исключительно подпора. Охотники...

— Имеют полное право, — теперь Рябов от защиты интересов Вершигоры перелез адвокатствовать на сторону Маркушевского. — Так сложились обстоятельства. В конце концов, менты с частными сыскными агентствами работают достаточно плотно.

— Короче! — бросаю тоном приказа.

— Короче — длиннее. Ситуация здесь неординарная, — начал переживать уже за всю страну Рябов, однако во мне эти стоны отчего-то не вызвали ностальгии по относительно спокойным временам, когда револьвер в руках преступника был из ряда вон выходящим событием.