Валерий Сидоров – Отныне будет так (страница 10)

— Не повезло Роберту. Полиция считает, что это совершили подростки?

— Официальная версия, да. Но я не могу с уверенностью сказать тебе так ли это на само деле.

— Есть сомнения?

Адам серьёзно посмотрел на него:

— Наш мир неоднозначен. Бывает так, что преступления совершают те, на кого меньше всего падает подозрение, а бывает и так, скажу тебе честно, друг: когда я задерживаю преступника и он рассказывает мне свои мотивы, мне хочется его отпустить. Потому что понимаю его. По-человечески.

— Ты слишком добрый, Адам.

— Закон писали люди, но в нём мало что есть от самих людей.

— Закон не опирается на мораль.

— Именно, — Адам звучно щёлкнул языком, подавая сигнал, что дискуссия подошла к концу.

Лицо полицейского омрачалось всё больше — лоб наморщился, веки медленно сдвигались друг к другу. Кларку стало неловко от того, что Адам снова замолк — он и так задержал его.

— Ладно, старина, мне пора. Да и тебе тоже.

— Да, да. До свидания, Кларк.

Кларк мягко оттолкнулся ногой от земли и покатился вперёд.

— Ещё раз спасибо.

Адам, приложив правую руку к виску, отсалютовал ему.

Глава 10.

Цоканье часов в маленьком, можно даже сказать тесном кабинете настоятеля церкви Петри порой раздражало его. Сквозь крохотное окошко проникали косые лучи солнца, что освещали стол, на котором лежала рукопись настоятеля. На досуге Петри писал книги, которые никому не показывал. В кабинете чувствовался запах ванили и щепотки ладана, к которому настоятель давно привык, но по сей день любил. Через узкую щель под дверью пробивался свет из вечно пустовавшей основной части церкви. Крохотный столик тёмно-коричневого цвета, за которым Петри, Бог знает как, умещался, был поставлен напротив двери. Слева находилась вешалка, где настоятель оставлял либо «гражданскую одежду», либо свою чёрную рясу. По правую руку Петри расположился скромных размеров шкаф, в котором хранилось несколько книг — преимущественно по онтологии, религиоведению, аксиологии и прочим академическим дисциплинам. Впрочем, не сложно было догадаться, что настоятелю нравилась философия: он даже окончил университет в Сиэтле по ней. Петри пытался жить там, в крупном городе, после учёбы, но не вышло. Как говорил сам настоятель, его тянуло обратно в Ривертук. Хотя не все верили ему — особенно молодежь.

Как итог, практически всю жизнь Петри прожил в родном городке и оставался единственным, кто, получив высшее образование в крупном городе, вернулся обратно. Местные по сей день удивлялись его неожиданному возращению. Кто-то поддерживал его, не уставая повторять известную фразу: «Где родился, там и пригодился». Вот только сам Петри не чувствовал, что пригодился в Ривертуке в той мере, на какую он рассчитывал. С каждым годом прихожан становилось всё меньше, если не сказать, что их вообще не было.

В его возрасте, а было ему под семьдесят, в одиночку ухаживать за церковью становилось всё сложнее. Поэтому Петри стал подумывать над тем, чтобы оставить должность настоятеля. Вариант поиска помощника даже не рассматривался из-за отсутствия заинтересованности к церкви среди жителей. Конечно, Петри так же рассматривал переезд, но он был слишком стар, чтобы, как в молодости, быстро влиться в темп жизни мегаполиса.

Однако ничтожное количество посетителей в его церкви волновало его не так сильно, как общее снижение посещаемости церквей по всей стране. Петри всерьёз опасался исторического упадка людей, верующих в Бога. Именно поэтому ему пришла мысль хоть как-то сгладить ситуацию: настоятель начал писать что-то вроде манифеста с призывом молодежи прислушаться к своему сердцу и попытаться отыскать Бога. Нет, это не было каким-то радикальным религиозным сообщением, которые пускают в желеобразные мозги людей. Просто попытка напомнить людям, что счастье может оказаться гораздо ближе, чем мы думаем.

Настоятель также не пренебрегал вести личный дневник, в котором он ежедневно, не стесняясь прямолинейности, излагал свои мысли по поводу настоящего и будущего, хотя к последнему он пытался прикасаться как можно реже из-за опасений уйти в непробиваемый пессимизм. На желтых страницах дневника находилось место и чувствам Петри — тем, которые он сам не понимал до конца, но это нормально, как считал настоятель, ненормально не пытаться разбираться в них. В конце каждой записи Петри описывал, как прошёл его день. В один из таких вечеров, настоятель заметил, что эти описания подозрительно однообразны, что заставило его задуматься, но не испугало, чтобы он решил что-то изменить.

Порой Петри настигала мысль, что те люди, которых вскоре станет большинство, правы. Правы в том, что религия — это сказки прошлого. Правы в том, что пора перевернуть страницу этой истории и идти дальше. Но как внезапно приходили такие мысли, так и уходили: сердцем настоятель всегда был с Богом и будет с ним, даже если останется единственным таковым.

Он чувствовал некое опасение — точнее груз — из-за своих взглядов. Петри понимал, что в его городе он меньшинство среди атеистов и агностиков. Когда ему становилось совсем скучно, Петри представлял, как атеисты вместе с агностиками сжигают его на площади за то, что он католик.

Вот только такому не бывать, каждый раз убеждал себя Петри.

Сейчас он остановился на главе про паломничество и задумался о том, чтобы самому отправиться куда-нибудь с Божьей миссией. Настоятель отложил ручку и посмотрел в окно: виднелся маленький лесок, а за ним зловонное «Болото».

Он провёл в думах минут десять, когда услышал звук открывающейся двери, а после глухой стук, окатившийся по всей церкви. От неожиданности, Петри резко привстал со стула.

Посетители? — подумал он.

Петри медленно встал из-за стола и направился к двери. По пути к ней он прислушивался к звукам, но ничего не услышал. Когда настоятель открыл дверь, в него ударил ослепляющий свет из зала церкви.

Гость стоял около алтаря и неуверенно посмотрел на только что вышедшего из кабинета Петри.

— Здравствуйте, отец.

Петри всмотрелся вперёд и когда увидел, кто стоит перед ним, на мгновение раскрыл глаза.

— Мне нужна помощь, отец.

Настоятель тихо закрыл за собой дверь, не сводя взгляда с первого за долгое время гостя.

— Конечно, сын мой.

Глава 11.

Кларк опустил руки в маленький фонтан, стоявший посреди площади, и зачерпнул горсть прохладной воды. Секунду посмотрев на слегка мутную жидкость, он вылил её себе на лицо, а остатки на горячую, вспотевшую шею. Ему захотелось набрать ещё воды и выпить её, но вовремя одумался. Неизвестно, что делают с этой водой, особенно по ночам, не говоря уже о её мутном оттенке.

Время близилось к десяти тридцати утра. Стало заметно знойнее, что не могло не сказываться на самочувствии Кларка — он всегда плохо переносил жару. Жажда усиливалась с каждой пройденной минутой, от сухости горло неприятно сводило. Кларк боялся, что через пару минут вообще не сможет говорить, поэтому ему необходимо было сходить в магазин и купить воду. Только денег у него нет.

Кларк посмотрел на воду в фонтане, борясь с искушением утолить жажду прямо сейчас. Присмотревшись, он заметил светло-серую пену, которая, плавно кружась по своей оси, неторопливо плыла в его сторону. Кларк с отвращением отвёл взгляд на улицу и пожалел, что вообще ополоснул этой водой лицо.

Через дорогу находился маленький магазинчик, где всегда сидел один и тот же продавец — давний знакомый Кларка, Джеймс. Возможно, он даст ему воду в долг. Всё-таки он знает его. Либо же придётся просить у кого-то деньги...

Или вернуться домой? — подумал Кларк.

Нет, только не домой. Я не хочу смотреть на эти давящие, а тем более безвкусные стены, дышать этим спёртым воздухом расставания, в котором ещё витает запах духов Анджелы. Нет, я сойду с ума. Не хочу даже приближаться к нему. Я... боюсь его. Да, теперь это здание было болезненным напоминаем о страшной лжи и главном позоре в моей жизни. Лжи Анджелы и моём позоре, как неудавшегося мужа. Возможно, вечером я смогу вернуться туда. А если нет? Ночевать на улице?

Кларк взглянул на свой велосипед, стоявший возле фонтана. Он представил, как после длительной поездки поздно вечером укладывается спать на лавочке и одной рукой придерживает раму, чтобы его велосипед не смогли украсть. Нет, лучше поспать дома.

Он упёрся руками об фонтан и расстроенно посмотрел на воду. В её мельтешении Кларк увидел своё отражение— такое отвратительное и отталкивающее. Ему не было жалко себя. Всё то, что он имеет сейчас — только его заслуга. Этот старый велосипед, это до сих пор заплывшее от похмелья лицо, эта мутная вода в фонтане вместо питьевой, эта жизнь — всё это. Он сам выложил себе такую кривую дорогу жизни, которая привела его к скрипучему велосипеду и мутной воде.

Как же сложно и больно признаваться себе в этом. В помутившемся рассудке бредёшь по заброшенной тропе, умножаешь боль, терпишь и идёшь дальше. Получаешь новую боль — и снова терпишь, убеждая себя, что это часть пути и дальше будет лучше. Но потом, когда ты спотыкаешься в сотый раз, задаёшься вопросом: там ли я иду? И зачем я иду туда? Нет, даже не так — зачем я иду? А потом оглядываешься назад и с ужасом понимаешь, какой путь преодолён. И тут тебе становится страшно идти обратно и снова переживать ту боль. Ты остановился посреди пути и понимаешь, что в любом случае получишь боль.