Валерий Шубинский – Зодчий. Жизнь Николая Гумилева (страница 28)

Юношеское стихотворение Ахматовой связывают, впрочем, скорее с другим кольцом – тем, которое было позднее подарено Б. Анрепу, тем, чья судьба в поэтически преображенном виде отразилась в знаменитой “Песне о черном кольце”.

Но это дела далекого будущего.

В 1906 году Анна Горенко живет в Киеве, из прежних друзей переписываясь лишь с С. В. Штейном и с Валерией Тюльпановой. В сохранившихся (опубликованных в 1986-м Э. Герштейн) письмах к Штейну она признается в еще не угасшей любви к Владимиру Голенищеву-Кутузову: “В жизни нет ничего, кроме этого чувства… Хотите сделать меня счастливой? Если да, пришлите мне его фотографию”.

В 1924-м Ахматова говорила Лукницкому о (не названном по имени) Голенищеве-Кутузове как о своей единственной любви, о письме, которого она безнадежно ждала три года в Киеве и в Крыму.

Тем не менее в конце 1906 года она – “сама не зная почему” – пишет Гумилеву в Париж. Адрес его был ей известен: Гумилев переписывался с Андреем Горенко. По словам Ахматовой, “это письмо не заключало в себе ничего особенного”, но Гумилев немедленно “забросил два романа” (с Орвиц-Занетти и с неизвестной дамой) и послал в Киев письмо – с новым предложением руки и сердца. И на сей раз он получает согласие. Гумилев извещает о своей помолвке родителей и отправляет, “как полагается”, соответствующее письмо матери Анны, Инне Эразмовне.

2 февраля 1907 года Анна пишет Штейну:

Я выхожу замуж за друга моей юности (Анне в момент написания письма неполных восемнадцать. – В. Ш.) Николая Степановича Гумилева. Он любит меня уже три года, и я верю, что мне судьба быть его женой. Люблю ли его я, не знаю, но кажется мне, что люблю. Помните у Валерия Брюсова:

Сораспятая на муку, Враг мой давний и сестра, Дай мне руку! Дай мне руку! Меч взнесен. Спеши. Пора.

И я дала ему руку, а что было в моей душе, знает Бог и Вы, мой верный дорогой Сережа. Оставим это.

Что было в ее душе? Вот цитата из следующего письма: “Хотите знать, почему я не отвечала Вам: я ждала карточку Г.-К. и только после ее получения хотела объявить Вам о своем замужестве”.

“Замуж пошла ты, другого любя…” Впрочем, настроение девушки меняется с истерической быстротой.

Мой Коля собирается, кажется, приехать ко мне – я так счастлива. Он пишет мне непонятные слова, и я хожу с письмом к знакомым и спрашиваю объяснения. Всякий раз, как приходит письмо из Парижа, его прячут от меня и передают с величайшими предосторожностями. Затем бывает нервный припадок, холодный компресс и общее недоумение. Это от страстности моего характера, не иначе. Он так любит меня, что даже страшно. Как Вы думаете, что скажет папа, когда узнает о моем решении? Если он будет против моего брака, я убегу и тайно обвенчаюсь с Nicolas.

Жду каждую минуту приезда моего Nicolas. Вы ведь знаете, какой он безумный, вроде меня.

И вдруг – 13 марта:

Все ушло из жизни вместе с освещавшим ее светлым и радостным чувством…

Речь идет не о чувстве к Гумилеву – это очевидно.

Но уже в 18-летней Анне как будто независимо друг от друга живут два разных существа: нервная и страстная барышня – и очень рано созревший, знающий себе цену и целеустремленный человек. Девичьи излияния прерываются разговором о стихах – и интонация сразу же меняется: “Стихи Федорова за некоторыми исключениями действительно слабы… Он не поэт, а мы с Вами, Сережа, – поэты”. Конечно, здесь есть элемент самоиронии – и все же… А ведь Александр Федоров – известный стихотворец бунинского круга, умелый, хотя и не слишком вдохновенный профессионал, а стихи Анны Горенко этой поры – примерно на уровне “тетради Машеньки Маркс”. И тут же: “Нет ли у Вас чего-нибудь нового Гумилева? Я совсем не знаю, что и как он теперь пишет, а спрашивать не хочу”.

Все эти события как раз совпадают по времени с изданием “Сириуса”. Во втором номере появляется стихотворение Анны; она посылает в Париж другое стихотворение – для третьего номера журнала, но делает это слишком поздно: стихи в номер не попадают, а затем “Сириус” прекращает выходить. Отношение Анны к этой затее лучше всего передает пассаж из письма к Штейну – из того же письма от 13 марта:

Зачем Гумилев взялся за “Сириус”? Это меня удивляет и приводит в необычайно веселое настроение. Сколько несчастиев наш Никола перенес, и все понапрасну. Вы заметили, что все сотрудники почти так же известны и почтенны, как я?

Тем не менее свою литературную биографию она числила именно от этой публикации. В начале 1967-го Ахматова предполагала отмечать 60-летие литературной деятельности (что по тем временам было явным анахронизмом: в СССР принято было считать писательские юбилеи от дня рождения, а не от первой публикации). Точкой отсчета была именно публикация в “Сириусе”.

Н. С. Гумилев, 1900-е

В Россию Гумилев приезжает лишь в апреле 1907 года. В первую очередь он отправляется к Анне в Киев, затем к Брюсову в Москву.

Лукницкая объясняет этот приезд Гумилева в Россию необходимостью предстать перед призывной комиссией. Но справка о его медицинском освидетельствовании и об освобождении от воинской повинности датируется 30 октября 1907 года.

Визит Гумилева к Брюсову зафиксирован в дневнике мэтра:

15 мая. Приезжал в Москву Гумилев. Одет довольно изящно, но неприятное впечатление производят гнилые зубы. Часто упоминает о “свете”. Сидел у меня в “Скорпионе”, потом я был у него в какой-то скверной гостинице близ вокзалов. Говорили о поэзии и оккультизме. Сведений у него мало. Видимо, он находится в своем декадентском периоде. Напомнил мне меня 1895 года.

Юноша бледный со взором горящим… Бледный юноша с глазами гуся… Сходство налицо.

Гумилев был в восторге от радушного приема, оказанного ему “дорогим Валерием Яковлевичем”. Должно быть, тот и был ласков – но (как видно из его собственной записи) домой ученика не позвал, хотя юноша, видимо, как раз больше всего нуждался (с дороги-то) в домашнем уюте и горячем ужине. В буржуазном доме Брюсова это было всегда; впрочем, возможно, как раз в этот период его семейная жизнь усложнилась: в разгаре был его обсуждавшийся “всей Москвой” роман с Ниной Петровской.

Может быть, впрочем, если бы Гумилев “с близкого расстояния” увидел брюсовский быт, так контрастирующий с теми мрачными духовными безднами, на причастность к которым редактор “Весов” претендовал, – его восторг перед мэтром поумерился бы. “Черный маг” – и самодовольный рантье, виртуозно играющий в преферанс… Может быть, Гумилев увидел бы Брюсова с той же жесткой отчетливостью, с которой увидел его Ходасевич, тоже ходивший у него в учениках. Но Гумилев смотрел на мэтра издалека, и его образ остался облагороженным, избавленным от снижающих бытовых черт. Молодой царскосел готов был защищать учителя от нападок – и видел в нем то, что хотел видеть:

Последнее время часто слышатся нападки на Брюсова из самых противоположных лагерей. Его упрекают в гордости, в самомнении, в презрении к реальной жизни. В этом нет ничего удивительного. Уже давно люди привыкли считать поэтов чиновниками литературного ведомства, забыли, что духовно они ведут свой род от Орфея, Гомера и Данте. Брюсову поставлено в вину, что он это вспомнил.

Судя по всему, ничто в Москве, кроме “Весов” и “Скорпиона”, внимание Гумилева не задержало. До конца жизни он бегло побывал в Первопрестольной еще несколько раз, но все его визиты свелись к сугубо литературному общению. Этого города для него как будто не существовало. Нет ни строки – пусть даже негативно окрашенной, – относящейся к Москве, в его стихах. Лишь в одной из его статей упоминается “скромная Москва”, противопоставленная “пышному Багдаду”. Использовавший как материал для творчества чуть ли не все увиденное и прочтенное, он мимо этого материала прошел, не заметив его.

Из Москвы Гумилев отправился в Березки (пострадавшие от поджогов в 1905 году и вскоре проданные); какое-то время он провел в Петербурге и в Царском. Более подробных свидетельств об этом времени – с конца мая по начало июля 1907-го – нет. В начале июля он отправился в Севастополь, где проводила лето Анна Горенко. По-видимому, там, на даче Шмидта, произошел очередной разрыв. Анна берет назад данное слово, помолвка расторгается. Тяжесть этого известия (которое Гумилев должен был предчувствовать – он виделся с Анной в апреле–мае и не мог не заметить тех смятения и неуверенности, которые скользят в ее письмах Штейну) усилилась тем, что именно на даче Шмидта Гумилев “из разговоров” (вероятно, из своих разговоров с Анной) понял, что она “не невинна”. О том, что между их разлукой в 1905 году и встречей весной 1907-го у Анны был роман – серьезный роман со взрослым мужчиной, он до сих пор не догадывался. Имя своего соперника он не узнал и сейчас – и никогда не заговаривал об этом с Анной. “Кто был первый”, он спросил у нее в 1918-м – в день развода. Она назвала имя: это давно уже не имело никакого значения.

Ахматова рассказывала Лукницкому, что

на даче Шмидта у нее была свинка и лицо ее было до глаз закрыто – чтобы не было видно страшной опухоли… Николай Степанович просил ее открыть лицо, говоря: “Тогда я вас разлюблю!” Анна Андреевна открывала лицо, показывала… “Но он не переставал любить меня! Только говорил: “Вы похожи на Екатерину II”[45].