Валерий Шарапов – Книга мертвых (страница 3)

— Ты плебс. А они — патриции.

— Да знаю. — Сеньор потупил взор — кто такие были плебс и патриции в Древнем Риме, я ему популярно донес в одну из наших задушевных просветительских бесед. — Что ни фрукт — то «Папина «Победа».

«Папиной «Победой» в просторечии именовали детей состоятельных родителей, начальников или просто спекулянтов, которые могли себе позволить дорогие вещи и тысячу удовольствий, недоступных большинству населения.

— Все про пролетариат талдычат, как он во всем мире победит, а сами молотка в жизни не держали и гвоздя не забили. — В голосе Сеньора прорвалась культивируемая мной на протяжении нескольких месяцев обида. — И меня, единственного пролетария, презирают за то, что я не из их светского круга.

И, главное, против истины он не кривил. Так уж повелось, что в подобных кружках и организациях собирается чаще всего молодежь, которая бесится с жира. Для имитации близости к народу заводят там пару работяг, на которых смотрят с плохо скрываемым презрением, но вместе с тем и нарочитым пиететом к «гласу народа». Леше понадобилось время, чтобы разобраться, что его держат за говорящую обезьяну, выполняющую забавные трюки: «Ох, а слышите, он еще и говорит, и ведь правильно сказал». Ну и разобраться в этом помог я — куда же без мудрого совета матерого оперативника.

— Никого не жалко! — рубанул он. — Композиторы, начальники.

Тоже правда. В организации «Истинные коммунисты» и вокруг нее крутились студенты престижных вузов, среди них сын известного композитора, дочь высокопоставленного начальника из Министерства торговли, ну и остальная такая же публика. А предводительствовал сборищем студент выпускного курса журналистского факультета МГУ пятикурсник Лев Калюжный, активно печатающийся в центральных газетах на любые темы, обладающий острым пером, не менее острым языком и совершенно необъятным самомнением, которое и довело его до жизни такой.

— Значит, так, слушай наш грандиозный план… Приходишь. Осматриваешься. Они не меньше четырех часов трепаться будут о судьбах мировой революции.

— Да уж, в меньшее не уложатся. Одному Леве нужен час, чтобы вкратце вывалить наболевшее, — хмыкнул Сеньор. — Еще минимум час будет ту книженцию читать.

— Тебе ее слушать незачем. Под благовидным предлогом уходишь. Отзваниваешься мне, что все в порядке. Двигаешь в «рубку». И там затаиваешься. А дальше наше дело.

— Поймут ведь все про меня, — замялся Сеньор. — Да и показания на меня дадут. Вы же должны искать меня будете. И вся конспирация к чертям.

— Вот именно. Поэтому исчезаешь на югах. Тебя же в Москве ничего не держит.

— Кроме самой Москвы, — со вздохом произнес парень.

— Не беда, есть масса не менее приятных для души и тела мест. Позже вернешься, если захочешь. Но… У меня на тебя другие планы. Обсудим их потом.

— Обсудим, — кивнул он со страхом и вместе с тем с надеждой.

В принципе, он зарекомендовал себя вполне деятельным агентом, которого не грех пристроить к другим разработкам — уже в качестве штатного секретного сотрудника. Потом даже аттестовать можно, погоны дать. И его, вижу, эта стезя затянула.

— Работаем, Леша, — хлопнул я в ладоши и поднялся. — Время не ждет. А капает…

Глава 4

Вернувшись на Лубянку — благо от ЦУМа пешком пять минут, я доложил полковнику о готовности.

— О чем хоть та книга, что они обсуждают? — спросил он. — Как там Россию облагородить предлагают?

— Там про шестнадцать декабристов, которые дожили до наших времен, а в Советской России решили создать царство труда и изжить советскую бюрократию.

— Лихо. И кто автор? Почему не слышал?

— Некто Полесский. Я такого писателя не знаю, — пожал я плечами и не стал уточнять, что фамилию где-то слышал или читал в материалах, но сейчас и не вспомню. — В двадцатые годы, на революционном подъеме и в пылу партийных дискуссий, много всякой дичи поиздавали. Эта еще безобидная.

— Ладно, пойду генералу доложу. И получу окончательную отмашку. Заодно этими декабристами порадую. Пусть у него голова кипит — антисоветчина это или нет.

Я улыбнулся. Генерал считал себя экспертом по антисоветскому духу и запаху. Чуял их за версту, как акула капельки крови в воде. А нам изъятие антисоветской литературы будет в хороший плюсик для отчета.

Через полчаса позвонил Сеньор и заговорщическим тоном стал излагать информацию. Вот сколько раз талдычил ему — надо держаться естественно, не привлекая внимания. А он исправно изображает из себя тайного агента, прикрывая трубку, нашептывает:

— Все в сборе, кроме двух человек. Те где-то через час обещались. С какой-то интересной политинформацией. Так что все будут их ждать.

— Главное, Калюжный на месте?

— Это да. Хвост пушит, павлин африканский, какой он весь незаменимый и важный.

— Твой уход вопросов не вызвал?

— Наоборот. Лева кое-какое поручение дал. Передать кое-что надо.

— Что?

— Ну не по телефону же, — еще более заговорщически произнес Сеньор. Ладно, скоро узнаем. Вряд ли что действительно важное.

— Отлично… Сиди в «рубке» и не высовывайся. Жди меня. Я появлюсь и скажу, что дальше делать. Понял?

— Не дурак. Понял все…

«Рубка» — это такой закуток на чердаке дома в Арбатском переулке, где Леша, закоренелый радиолюбитель, держал свою радиостанцию. Место, где можно схорониться от всяких неожиданностей, пока идет реализация. На случай если кто-то из «революционеров» избежит ареста, все поймет и решит поквитаться с «предателем дела мировой революции». Что, нагнетаю? Такое невозможно? Мы имеем дело с детским садом?

Никогда нельзя недооценивать опасности гремучей смеси из молодости, фанатизма и глупости. Такими же детскими садами в массе своей было эсеровское движение — экзальтированные, накачанные идеями студентики устроили в России такой террор, убивая генерал-губернаторов, полицейских и эксплуататоров, что до сих пор нам икается, даже после падения самодержавия.

О местоположении «рубки» знал в организации только журналист, но он лишь загадочно смотрел вдаль, когда соратники задавали по этому поводу вопросы. Это был его козырь и средство надувания собственной важности и авторитета. Из-за этой радиоточки он и вцепился в своего одноклассника Лешу мертвой хваткой, крепче клеща. Как же, хоть и любительская, но радиостанция, да и человек в комплекте, понимающий в этом! Это же возможность слушать весь мир, ну а если дела хорошо пойдут, то и заявить о себе всему миру.

Я оглядел группу захвата. Мой старый друг и верный напарник бывший осназовец Добрынин. Матерый волчище и авантюрист, не человек — танк. Даешь курс — и только вражеские орудия и черепушки под гусеницами трещат. Мы не раз спасали друг другу жизнь, а это как цепь, которая связывает накрепко и навсегда.

Еще трое молодых сотрудников нашего отдела тоже не будут лишними. Должно хватить с лихвой на «детский сад». Потом подтянутся понятые, все будет по закону, чин чином.

— Через час выдвигаемся, — сообщил я.

— А чего ждать? — спросил Добрынин.

— Еще люди должны подойти. Чтобы потом по Москве их не собирать.

— Да, в такую погоду лучше всех разом хлопать, — зевая, согласился капитан Добрынин. — А то гоняйся за ними по этой заснеженной тундре…

И все же у меня засела, будто осколок, тревога. Не нравилось мне утреннее загадочное поведение Калюжного. Интуиция вопила: «Просто не будет. Опасность!»

Глава 5

Двухкомнатная квартирка в четырехэтажном здании с печным отоплением принадлежала семье дипломатов. Старшее поколение отправилось в дружественную социалистическую Польшу, а непутевого сыночка — студента Московского института международных отношений — оставили на хозяйстве. Тот и проводил у себя антисоветские сходки.

Одно время «скоморохи» практиковали всякие конспиративные хитрости, про которые начитались в книжках про пламенных героев революции. Оставляли присматривать на улице кого-нибудь за обстановкой, чтобы не проспать момент, когда «сатрапы» придут по их души. Определились с подачей тревожных сигналов. И прочее, прочее. Но с наступлением холодов желающих мерзнуть на улице, когда все пьют чай с пирожными и ведут умные разговоры, не находилось, так что идея иссякла сама собой.

Трехэтажный дом, солидная металлическая ограда, запирающая двор. Темнело, зажигались окна. Вон огонек горит на третьем этаже. На месте голубчики. Мировые проблемы обсуждают. И не ведают, что сейчас их ждут другие проблемы — хотя и не мирового масштаба, но лично для них гораздо более болезненные.

Вечный вопрос — как войти в «притон». Решили мы его просто. Взяли управдома — въедливого, шумного и вездесущего старикашку, которого в окрестностях знала каждая собака, особенно его зычный голос. Он являлся осведомителем местного отдела МГБ, так что поручение воспринял с энтузиазмом. И начал названивать в дверь.

— Семен, а ну открывай, от тебя засор вниз пошел! Открывай, говорю, а то милицию вызову. Ишь расшалился!

На месте Семена я тут же подорвался бы и побежал открывать, потому что иных способов унять домуправа не было в природе — только покаяться и продемонстрировать квартиру, а заодно и свою преданность.

— Открывай! — Оставив звонок в покое, домуправ методично заколотил рукой, а потом ногой в дверь и в итоге как-то растерянно произнес: — Не отвечает, злыдень!.. Открывай, охальник!

Никакого шевеления. В квартире будто никого не было.