Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 95)

Задачи, которые ставил царь, вводя опричнину, были выполнены. Широкий заговор, разъедавший страну, удалось ликвидировать. Основная база оппозиции, вотчинные боярские гнезда и сформировавшиеся вокруг них дворянские анклавы, была разрушена. Но самих опричников почти не осталось. Лучшие погибли в сражениях с крымцами. Другие умерли от эпидемий. А для худших идеал смиренного служения Господу и царю оказался чуждым, они скатились к изменам и хищничеству, и расплата была суровой. Как раз во время пребывания Ивана Васильевича в Новгороде открылось, что некоторые опричники, получившие поместья в здешних краях, притесняли земских, изготовляли фальшивые указы о конфискациях чужих имений. За такое государь их «метал в Волхову реку, с камением топил» [644]. Но и необходимости в опричном войске больше не было, и царь решил не воссоздавать его.

Земские органы власти к этому времени тоже поредели. В Боярской думе осталось 18 человек из прежних 34. Опять же, сказались разные факторы, и репрессии изменников, и войны, и московский пожар, а кто-то, как Иван Шереметев, состарился, ушел на покой в монастырь. Мы уже отмечали, что царь еще раньше, в декабре 1571 г., объединил Боярскую и Опричную думы в одну, походную. Это оправдало себя, и Иван Грозный совсем слил их. Такая Дума, куда вошли опричные выдвиженцы государя, потеряла свой оппозиционный характер, стала конструктивным органом. Указа об отмене опричнины царь не издавал, таких документов не существует. Но фактически чрезвычайный режим осенью 1572 г. был снят. Хотя кое-что сохранилось. Именно опричнина установила настоящее Самодержавие. И его никто не упразднял. Право царя осуществлять свою власть, отвечая только перед Господом, утвердилось незыблемо и сохранялось вплоть до конституционного Манифеста 17 октября 1905 г.

Продолжил царь и линию на ликвидацию крупных вотчин. Но уже без масштабных и чрезвычайных мер. Дальше эта политика проводилась через обычные структуры власти. Так, 9 октября 1572 г. по указанию царя Боярская дума и Освященный Собор подтвердили прежнее Уложение о княжеских вотчинах от 15 января 1562 г., уточнили ограничения. Родовые вотчины могли передаваться в наследство только детям и внукам — племянники или правнуки исключались. При отсутствии таких потомков имение признавалось выморочным. А вотчины, пожалованные государем, считались только личным владением и по наследству не передавались, если это не было оговорено в жалованной грамоте [645]. Позже, в 1580 г., Иван Грозный издал указ выкупать за деньги вотчины стародубских князей и раздавать их в поместья.

А международный расклад вокруг России, победа при Молодях переменила коренным образом. Девлет Гирей уже 23 августа прислал к царю своих гонцов. Стараясь сделать хорошую мину при плохой игре, объяснял, будто приходил он вовсе не воевать, а для переговоров. И войско с собой взял только для демонстрации. Предлагал мириться и даже не просил денег, что было совсем уж необычно для крымских ханов. Цинично писал: «С одной стороны у нас Литва, с другой черкесы, будем воевать их по соседству и голодными не будем». Но напоминал, что сам Иван Васильевич обещал ему отдать Астрахань, и закидывал удочки, что хорошо бы еще Казань. Царь ответил ему прямо — мы тебя такими предложениями «тешили, но ничем не утешили», а сейчас подобные требования «безрассудны». «Видим против себя одну саблю — Крым», а если отдать ханства, «Казань будет вторая сабля, Астрахань третья, ногаи четвертая» [646].

После разгрома одумались ногайцы, снова выразили желание служить царю. Хотя нашествие крымцев и турок имело и другие последствия. Перед походом на Москву их агенты поработали в Поволжье. Обещали, что придут несметные силы, призывали ударить на русских вместе. Вместе не получилось, остатки ханских войск с трудом спаслись. Но восстание в Казанском крае началось. Государю пришлось снова созывать воинов, посылать туда рать Никиты Одоевского.

Однако главный политический узел завязался в Польше. 18 июля 1572 г. скончался Сигизмунд. Между прочим, на смертном одре он советовал своим вельможам пригласить на трон Ивана Грозного [647]. То есть он-то прекрасно знал, насколько правдива его собственная пропаганда о царе. В Речи Посполитой настало «бескоролевье». На опустевший трон обозначилось множество кандидатур. Германский император Максимилиан II или его сын Эрнест. Шведский король Юхан III или его сын Сигизмунд. Иван Грозный или кто-то из его сыновей. Трансильванский князь Стефан Баторий. Французский принц Генрих Валуа…

Иван Васильевич уже давно предвидел подобную ситуацию, обращался к императору Максимилиану. Теперь тот откликнулся, в Россию поехали его представители. Интересы двух монархов по ряду пунктов совпадали. Оба считали опасным избрание Батория, турецкого вассала. Как и Генриха Валуа — Франция была давней и прочной союзницей Османской империи. Иван Грозный с Максимилианом одинаково оценивали и некоторые политические события. Как раз в это время, 24 августа 1572 г., французский король Карл IX и его мать Екатерина Медичи организовали «Варфоломеевскую ночь». В Париже, а потом и по всей стране, были перерезаны десятки тысяч протестантов. Папа Григорий XIII был в полном восторге от такой «победы», велел устроить в Риме праздничную иллюминацию и выбить памятную медаль. Император и царь протестантов никак не любили, но массовые зверства возмутили их. Максимилиан с негодованием писал Ивану Васильевичу о ста тысячах жертв, и государь тоже осудил «истребление невинных людей и младенцев», скорбел «о бесчеловечной жестокости французского короля, пролившего без ума столь много крови» [648].

А в Польше и Литве из сторонников Ивана Грозного сформировалась не одна, а сразу две сильные «прорусские партии». Первую составила мелкая шляхта. Формально равноправная с магнатами, она в полной мере испытывала на себе притеснения и унижения — и грабили, и по судам разоряли, и попробуй найди управу. Шляхта знала, как царь обуздал своих бояр, и мечтала, чтобы он навел порядок и у них. Вторую партию составили литовские магнаты — в русских они видели противовес засилью поляков. Но они хотели посадить на трон не самого Грозного, а его младшего сына, 19-летнего Федора. По своему слабому здоровью и душевному складу он не подходил для самостоятельного правления. Не обладал волевыми качествами отца, был мягким, очень набожным. Вот это и подходило панам. Надеялись, что кандидатура Федора позволит заключить выгодный мир с Россией, а Речь Посполитая получит слабого монарха, которым можно будет манипулировать.

Та и другая партии ссылались с царем. Он не отказывался, приглашал делегатов, обсудить условия избрания на трон. Хотя за польской короной он совсем не гнался и не ставил перед собой цели добыть ее любой ценой. Пока он рассматривал ситуацию как выгодную для России. В Польше и Литве царил раздрай, ударить они не могли. Девлет Гирей — тоже. Значит, можно разобраться со Швецией. Об уступках Юхан не желал даже слушать. Мало того, он вообще занесся — надеялся вскоре стать еще и королем Речи Посполитой. Ведь он был женат на сестре покойного Сигизмунда, и именно его кандидатуру поддерживала «католическая партия» (как видим, Иван Грозный вовсе не случайно пытался добиться выдачи его супруги).

В августе, после победы при Молодях, царь обратился к нему с требованием прислать посольство для переговоров о мире. Грозил силой, но в целом писал выдержанно, корректно. Юхан ответил грязной бранью, текст его ответа даже не внесли в посольские книги — указав, что он написан «не пригожею», т. е. неприлично [649]. В декабре Иван Васильевич исполнил свою угрозу. Сам выступил с войском на Эстонию. Вспомнил и про Магнуса. Он не меньше казненных воевод был виновен в бедствии под Ревелем, страшился царского гнева. Но и в Дании он оказался никому не нужен. Ютился на острове Эзель и по эстонским городам, пытался наводить мосты и с поляками, и со шведами.

Его разыскали и доставили в Новгород под конвоем. Но Ивану Васильевичу нужна была символическая фигура Ливонского короля, и он не стал вспоминать прегрешения Магнуса. Встретил как ни в чем ни бывало и позвал с собой в поход. Ливонцы и шведы проявили полнейшую беспечность. Тешили себя надеждами, что Россия еще долго будет оправляться от татарских нашествий. А Рождественский пост по-лютерански не соблюдали, пили и гуляли. Царские полки и касимовские татары Саин-Булата свалились на них неожиданно, захватывали замки и городки. Лишь в сильной крепости Пайде (Вайсенштейн) гарнизон и горожане успели изготовиться к обороне. Пришлось вести осаду. Русские орудия разбили стену, 1 января 1573 г. последовал штурм. Воинов встретили убийственным огнем, атака захлебнулась. Тогда ее возглавили два царских любимца, Скуратов и Грязной. Воодушевили воинов, первыми ворвались в пролом. Тут и нашел Малюта свою смерть. Умер, как и жил, верным слугой государя. Но воинов гибель командира не деморализовала, а ожесточила. Они порубили врагов, взяли город.

Кстати, в расхожих мифах об Иване Грозном Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский почему-то выступает неразлучным его спутником. Хотя настоящая его роль в истории была очень короткой. Видное место он занял лишь в конце 1569–1570 г., когда раскрылась измена Басмановых и Вяземского. А через 3 года его не стало. Но царь высоко ценил его именно из-за того, что он отвечал идеалу опричника. Это доверие Иван Васильевич перенес и на его родственников. В окружении государя появились племянники Малюты — Богдан, Давид, Афанасий Бельские (к боярскому роду Бельских они не имели отношения, их семья была из мелких детей боярских города Белой). А Борис Годунов, племянник царского постельничего, чтобы упрочить свое положение, женился на дочери Скуратова.