Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 86)
В «синодике опальных» вместе с Ефросиньей действительно упоминаются 12 человек. Мы уже отмечали, что реконструкция «синодика» не может служить документальным доказательством. Но в данном случае ей можно верить. Только там названы не 12 «стариц», а 7, и 5 мужчин. Это были слуги и ближние боярыни, ушедшие с княгиней в монастырь, их них две немки и одна татарка [582]. Доверенные Ефросиньи, через них обеспечивалась связь с сыном, боярами, согласовывались планы. Они были соучастниками преступления и понесли наказание. Жена Владимира Андреевича Евдокия умерла в один день с ним, 9 октября 1569 г., и была похоронена в Вознесенском соборе. Она приходилась двоюродной сестрой изменнику Курбскому, скорее всего, была сообщницей мужа и могла попасть под приговор вместе с ним. Но этому противоречат два факта.
Родной брат Евдокии, Никита Одоевский, состоял в Опричной думе и остался в ней — разве мог царь оставить брата осужденной изменницы? А химический анализ останков Евдокии показал, что она умерла от ядов, но не тех, которые постоянно использовались против государя (мышьяк и соли ртути). У Евдокии нашли более чем десятикратное превышение свинца и пятикратное превышение бария по отношению к допустимому уровню [583]. Напрашивается версия, что при аресте и казни мужа она приняла другой яд, имевшийся у нее. Совершила самоубийство, которое приняли за удар, сердечный приступ от морального потрясения — и похоронили по-христиански. Конечно, для православного человека самоубийство было неприемлемо. Но мы уже приводили многочисленные доказательства, что заговорщики, в том числе Старицкие и Курбский, были связаны с ересью «жидовствующих». Так что моральная преграда к самоубийству у них снималась.
Но с детьми Старицкого получается полная нестыковка. Его сын Василий, расстрелянный у Курбского и отравленный у Таубе и Крузе, остался жив, позже царь возвратил ему отцовские владения. Двух дочерей, Евфимию и Марию, Иван Васильевич самолично выдавал замуж. Иногда указывают на записи в «синодике опальных» — «На Богане благовернаго князя Владимира Андреевича со княгинею да з дочерью», как доказательство, что была отравлена младшая, девятилетняя дочь Евдокия [584]. Кстати, в отличие от матери Ефросиньи, даже в «синодике» никаких служанок на Богане не упоминается. Их не было. Но и сама данная запись, включенная Скрынниковым в «синодик», сомнительна. Судя по слову «благоверный» по отношению к Владимиру, поминовение заказывал совсем не царь, а почитатель Старицких. Что же касается младшей дочери Евдокии, она тоже осталась жива. Дата ее смерти указана на надгробии в Вознесенском монастыре, 20 ноября 1570 г. Умерла через год с лишним после родителей.
Ну а от Владимира Андреевича, повара, слуг потянулись нити к другим изменникам. Добавилась информация Волынского о договоре новгородской верхушки с Сигизмундом. Скорее всего, теперь царь взялся сам контролировать расследование — убийство Марии Темрюковны показало, что даже тщательный отбор слуг не гарантирует от предательства. Во всяком случае, заговорщики в руководстве опричнины больше не могли прикрыть виновных. Всплывали факты и связи, прежде остававшиеся в тени. Видимо, как раз сейчас обнаружилось, что крамольников объединяла и подпитывала еретическая секта, устроившая гнездо в Новгороде под покровительством Пимена.
Как только установился зимний путь, Иван Васильевич начал готовить операцию в этом городе. В ходе следствия открылась и клевета на святителя Филиппа, и государь отправил к нему в Тверской Отрочь монастырь своего доверенного, Малюту Скуратова. Зачем отправил? Историки твердят, якобы просить благословения на Новгородский поход. Но царь его не мог просить даже в принципе — ведь Филипп был лишен священства. Причину поездки Малюты признал даже Курбский — просить святителя «о благословении и возвращении на престол его» [585]. Потому что Иван Васильевич как раз в это время оповестил духовенство о созыве Освященного Собора! Против Пимена и прочих еретиков! [586] Но заговорщики оставались и рядом с самим царем. Филипп был слишком опасным свидетелем, очевидно, он и сам многое узнал о сектантах. А охранял его человек Басмановых, пристав Стефан Кобылин…
Что же случилось в монастыре? Это можно понять, если внимательно почитать ранние варианты Жития святителя Филиппа. Сами авторы признавали, при встрече Малюты и митрополита никто не присутствовал, «никто не был свидетелем того, что произошло между ними» [587]. Их трагический диалог слышать никто не мог, он выдуман от начала до конца. Если же брать объективные факты, у которых были свидетели, то Малюта, войдя в келью, вышел оттуда и «начал говорить настоятелю обители и приставникам, что из-за их небрежения митрополит Филипп умер от печного угара». Он нашел святителя уже мертвым! [588]. Опричнику ничего не оставалось делать, кроме как доложить царю и арестовать Кобылина за «небрежение».
Тем временем Грозный уже выступил из Александровской Слободы. Мы не будем здесь подробно разбирать росказни, будто он собрал огромное войско, по пути «ради сохранения тайны» зачем-то погромил и вырезал все города от Клина до Вышнего Волочка, а в Новгороде казнил то ли 70, то ли 700 тыс. Будто людей жгли, посыпая неким самовоспламеняющимся порошком, после этого массами топили в Волхове, а опричники ездили на лодках и добивали желающих выплыть… «Ездили на лодках» — в январе, очевидно, по льду. Столь эффективных зажигательных веществ русская наука еще не изобрела. Общее население Новгорода насчитывало лишь 26 тыс. [163]. А число опричников хоть и увеличилось к данному времени, но составляло 5–6 тыс. В это количество входили и придворные, чиновники огромного опричного «удела». Часть из них оставалась в Москве и Александровской Слободе или выполняла другие задачи. С царем участвовали в походе не более 3 тыс. А скорее, 1,5 тыс. — только это число подтверждается документально [589].
Источники клеветнических измышлений — все те же сочинения Курбского, Таубе и Крузе, Шлихтинга, Штадена, а также анонимная повесть «О приходе Царя и великаго князя Ивана Васильевича в Великий Новгород, еж опришнина и разгром именуется». Она известна только в списках XVII в., составлялась какими-то озлобленными представителями новгородской оппозиции несколько десятилетий спустя после событий и собрала самые черные и фантастические сплетни — как раз там людей жгли загадочным порошком, а потом тащили на мост и бросали топить в Волхов. В этих байках, сочиненных невесть кем, уже забылось, что дело происходило зимой. А иностранные авторы об этом и не задумывались, их читатели не знали русской зимы, и опричники на лодках выглядели очень впечатляюще.
Но давайте от страшилок опять вернемся к фактам. Тракт от Москвы до Новгорода был главной дорогой страны, и попутные города царь, разумеется, не громил. В ближайшее время по этой же дороге многократно ездили иностранные посольства, в том числе и недружественные, постоянно ездили европейские купцы из Нарвы. Но никто из них следов «погромов» не заметил и ни о чем подобном не сообщил. И между прочим, для операции была очень важной именно секретность. Нагрянуть внезапно, захватить преступников с поличным. Но какая же могла быть тайна, если собирать большую армию, да еще и разорять Клин, Городню, Тверь, Медное, Торжок, Вышний Волочок? Все заговорщики успели бы разбежаться! Единственное, чему можно поверить, — это рассказу Шлихтинга, что в некоторых городах уничтожили содержавшихся там пленных. Потому что автор сообщает: они были вооружены, в Торжке вступили в бой, ранили Малюту, и сам царь был в опасности. Где и в какой стране пленным дают оружие? Если эта информация не является ложной, она может означать, что заговорщики сформировали из пленных отряды для участия в перевороте.
А удержать поход в тайне все равно не получилось. Новгородскую верхушку предупредил Вяземский. Но она ничего не успела, да и не сумела предпринять, даже в своем городе изменники были в подавляющем меньшинстве. 2 января 1570 г. в Новгород прибыл передовой отряд Скуратова из 1000 человек, перекрыл заставами ворота и произвел аресты по заранее намеченным спискам. 8 января приехал царь со свитой в 500 человек. Вот это и есть полторы тысячи опричников, о которых известно доподлинно. Впрочем, собирать большое войско было незачем. В Новгороде располагался крупный гарнизон. Ни один источник не упоминает о столкновениях опричников с военными или их репрессиях — судя по всему, гарнизон был привлечен к операции.
Есть еще один факт, подтверждающий, что поход был быстрым и четко рассчитанным по времени. Как уже отмечалось, выезжая из Александровской Слободы, царь одновременно распорядился созвать в Москве Освященный Собор. Прибыв в Новгород, он не принял благословения у еретика Пимена, сказал: «В руке твоей не крест животворящий, а орудие убийственное». Но даже в этом случае он соблюдал обязательство не вмешиваться в дела Церкви и не превысил своих полномочий, дозволил архиепископу отправлять службу. Однако чуть позже, в этот же день, Иван Васильевич вдруг арестовал Пимена, «повеле за сторожи единого отдати и крепко стерещи» — то есть держать в одиночке. При этом были взяты «за приставы» бояре и слуги архиепископа, а его двор конфискован. Почему произошла такая перемена? Потому что из Москвы привезли постановление Собора, митрополит Кирилл и прочие архиереи сообщили, «что приговорили они на Соборе Новгороцкому архиепископу Пимену против государевой грамоты за его безчинья священная не действовати» [590]. Мы видим — Иван Грозный рассчитывал прибыть в Новгород одновременно с решением Собора о низложении Пимена, но на полдня опередил.