Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 75)
Впрочем, как раз такие летописи, восхваляющие государя, почему-то принято не принимать в рассчет, как источники тенденциозные, подвергавшиеся цензуре. Хотя даже в официальных летописях конфликтные ситуации отнюдь не обходились стороной, казни высокопоставленных лиц (те, которые действительно имели место) не скрывались. А были и летописи, откровенно оппозиционные правительству и царю, — псковские, новгородские. Но обстановки повального ужаса и морей крови там нет.
Возьмем и иностранные источники. Михалон Литвин — патриот своей родины, убежденный противник России, но Ивана Грозного он оценивал очень высоко, ставил в пример литовским властям: «Свободу защищает он не сукном мягким, не золотом блестящим, а железом, народ у него всегда при оружии, крепости снабжены постоянными гарнизонами, мира он не высматривает, силу отражает силою, воздержанности татар противопоставляет воздержанность своего народа, трезвости — трезвость, искусству — исскусство» [444]. Англичане Ченслор и Адамс описывали, как ласково Иван Васильевич обходится со своими придворными и слугами, удивлялись, что из такого множества людей он всех знает и называет по именам [343, 344].
Венецианский посол Фоскарино писал о нем как о «несравненном государе», восхищался его «правосудием», «приветливостью, гуманностью, разнообразностью его познаний», «величайшей справедливостью» и писал, что он «очень умен и великодушен. За исключительные качества своей души, за любовь к своим подданным и великие дела, совершенные им со славою в короткое время, он достоин встать наряду со всеми другими государями нашего времени, если только не превосходит их» [506]. Восхищался царем и венецианец Тьеполо, отмечал, что он не обременяет подданных большими налогами, рассказывал о «подвигах, в значительной части выполненных им лично», о том, что он «далеко превосходит своих славных предков, как доблестью и военной и государственной деятельностью, так и величием своего государства» [507]. А венецианский посол Липпомано посетил Москву в 1575 г., после опричнины. Но ни о каких «зверствах» он не упоминает, наоборот, высоко ставит справедливость царя, «праведный суд» [508].
Что же касается наказаний преступников и изменников, то даже иностранные авторы находили их вполне оправданными. Ченслор писал: «Дай Бог, чтобы и наших упорных мятежников можно было бы таким же образом научить их обязанностям по отношению к государю». Другой англичанин, Джером Горсей, хоть и вылил в своих мемуарах немало лжи, но подтверждал, что угроза со стороны оппозиции была реальной и крайне серьезной. Он комментировал: «Если бы Иоанн не держал правления в жестких и суровых руках, то он не жил бы так долго, так как против него постоянно составлялись коварные, предательские заговоры, но он раскрывал их».
Есть и свидетельства косвенные, но очень красноречивые. Дважды, в 1572 и 1574 гг. (после опричнины!), литовские паны и шляхта выдвигали кандидатуру Ивана Грозного на выборах короля. Они жили рядом, хорошо знали, что делается в России. Они читали и сочинения Курбского. Но разве они пожелали бы сделать своим властителем кровавого «тирана»? Значит, отлично разбирались, где правда, а где пропагандистская ложь. А во время одного из перемирий православный литовский посол Гарабурда попросил у царя текст Библии. В то время рукописное Священное Писание существовало в виде отдельных книг. И только в России Новгородский архиепископ Геннадий собрал их воедино, а при Макарии тексты были выверены. Иван Грозный удовлетворил просьбу, Гарабурда увез полную рукопись, и в 1580–1581 гг. в Остроге была издана первая печатная Библия на славянском языке. В предисловии отмечалось, что рукопись получена «от благочестива и в Православии изрядно сиятельна государя и великого князя Ивана Васильевича Московского» [509].
Да одно лишь это свидетельство перечеркивает всю клевету! Издавал Библию князь Константин Острожский. Не подданный царя, льстить ему было незачем (даже титул царя не привел, в Литве его не признавали). Острожский был поборником Православия, но считал, что противостоять католицизму можно в рамках польских «свобод». Библия как раз и служила этой цели, а ссылка в предисловии должна была повысить авторитет издания. Кто стал бы читать священную книгу, если она открывается ложью? То есть, и Острожский, и потенциальные читатели прекрасно знали: это не ложь, а правда.
Подтасовку совершил Н.М. Карамзин — масон и ярый ненавистник Ивана Грозного. Взял негативные источники (за основу он принял сочинения Курбского), но начисто отбросил позитивные. Карамзин еще и усугубил клевету подтасовками. Например, в IX томе его «Истории государства Российского» описания якобы беспричинных казней Овчины-Оболенского, Репнина, Кашина, случившиеся в 1564 г., приведены сразу после смерти Анастасии [510] — а уже после этого ведется рассказ о событиях 1560–1563 гг. Благодаря этой перестановке измены и случаи бегства в Литву получились как бы оправданными. Для пущего эффекта людей, наказанных в разное время и за различные преступления, автор соединял вместе и сам же вводил броские термины «первая эпоха казней», «вторая эпоха казней».
Труды Карамзина подверглись сокрушительной и обоснованной критике со стороны многих авторитетных ученых и мыслителей. Но его творчество четко ложилось в струю либеральной западнической идеологии, возобладавшей среди дворян и интеллигенции в XIX в., критерием «истины» становилась не проверка фактов, а зарубежные отзывы и мнения. В том же направлении стали добавляться разработки Ключевского, Костомарова, Иловайского, и сформировалось то, что именуют «исторической традицией», отойти от которой уже очень трудно.
Например, А.А. Нечволодов, откровенно усомнившийся в описаниях Карамзина, все-таки не осмелился переступить через них. Только пояснил, «что многие рассказы о жестокостях Грозного, как мы уже говорили, явно преувеличены» [511]. Последующие историки, слепо повторяя информацию клеветников, продолжали разрабатывать и другие источники. Но в результате получилась… натуральная неразбериха. Живые оказываются казненными, и иногда по нескольку раз! Так, Костомаров вслед за Курбским описал казнь Шишкина, родича Адашевых, со всей семьей в 1561 г. А тот же Шишкин через два года после «смерти» служит воеводой в Стародубе [512].
К казненным причисляют Курлятевых, но все документы говорят только об их пострижении. Карамзин живописал, как царь явился в темницу к «истерзанному» и закованному в цепи Ивану Шереметеву, вымогал его богатства. Но «полумертвый страдалец» отвечал, что «руками нищих» переслал все, что имел, «к моему Христу Спасителю», вскоре после этого удалился в монастырь, «но и там не укрылся от гонений» [510]. На самом деле оказывается, что арестованный Шереметев очень быстро был освобожден по поручительству, еще 10 лет заседал в Боярской думе, командовал войсками. На что он жил 10 лет, если все раздал нищим, на что содержал семью, двор, слуг, вопрос остается открытым. Лишь на старости лет, в 1574 г., он принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре, жил там совсем не по-монашески, нарушая устав, с ним поселились и обслуживали его десяток холопов, боярин коротал время пиршествами, и по этому поводу самому царю пришлось вести переписку с настоятелем [513].
Среди якобы казненных фигурируют Данила Адашев, трое Сатиных, Никита Шереметев. Кое-кто из исследователей считает нужным оговариваться — «видимо». Оговорка не лишняя, поскольку никаких данных об их казни нет. Их имена лишь перестают встречаться среди военных и административных назначений. А причины могут быть разными: тюрьма, ссылка, пострижение, смерть от болезни, или были удалены со службы и доживали век в своих имениях. И после проверок от «первой эпохи казней» остается лишь 3 жертвы. Те же самые Репнин, Кашин, Овчина-Оболенский. Можно, конечно, насчитать и побольше, если добавить казненных четырьмя годами раньше, за убийство Анастасии, отравительницу Марию «Магдалину» с пятью помощниками, которых она выдавала за сыновей, и еще какими-то сообщниками.
«Вторая эпоха казней» отмечена при введении опричинины. Казнено
Да, царь стал Грозным. Но масштабы террора были вовсе не такими, как «принято» изображать. Чтобы подогнать реальные факты к выводам о «тирании», некоторым историкам приходится лукавить. Пишут, что после расправы над заговорщиками казни «стали обыденным явлением», и летописи перестали о них упоминать [514]. Вот это неправда. Упоминали. Но их количество никак не соответствовало образу «кровавого тирана». Потому что Иван Васильевич намеревался не истреблять знать, а заставить ее верно служить Престолу и Отечеству. Для оздоровления России он намечал не репрессивные, а реформаторские меры.