Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 61)
Но для сообщников Сильвестра и Адашева их показания были еще более опасными! На перекрестном допросе кто-то из них мог запутаться, не сдержать язык за зубами, назвать тех, кого следствие не коснулось. Они охотно поддержали предложение. Не по царскому повелению, как ложно изобразил Карамзин, а по настоянию большинства бояр и архиереев, по общему постановлению Собора (в том числе, законодательной Боярской думы) было принято решение о заочной форме судопроизводства. Так что все было вполне законно, правовые нормы не нарушались [399]. Суд доказал целый ряд преступлений Сильвестра и Адашева — уличил их в ереси, в «чародейском» убийстве Анастасии, в незаконном управлении делами от имени царя и перехвате его власти.
Курбский проговорился, что Сильвестр даже взялся контролировать супружескую жизнь государя, «повелевающе тебе в меру ясти и пити и со царицею жити, не дающе тебе ни в чесом же своей воли а ни вмале, ни в великом, а ни людей своих миловати, ни Царством твоим владети» [398]. Такая вина однозначно заслуживала смерти. Но двоим своим приближенным Иван Васильевич смертный приговор… не утвердил! Он даже сейчас остался выше личной мести. Впоследствии он писал, что за зло, сотворенное ему Сильвестром, намерен судиться с ним не в этом мире, а перед Богом, «в будущем веце хочу суд прияти, елико от него пострадах душевне и телесне» [388]. Пощадил и его сына Анфима, только удалил от «лица нашего», перевел из Москвы в Смоленск. А самого Сильвестра сослал подальше, из Кириллово-Белозерского монастыря в Соловецкий.
О втором советнике Иван Грозный писал: «Сыскав измены собаки Алексея Адашева со всеми его советники, милостивно ему свой гнев учинили; смертные казни не положили» [388]. Казнили только соучастников убийства, «чаровницу и Алексееву согласницу» Марию с сыновьями и «многими другими с нею». Самого Алексея, очевидно, ждало тюремное или монастырское заточение. Но когда гонец с приговором приехал в Дерпт, то выяснилось, что он опоздал на один день. Адашев внезапно «в недуг огненный впаде и умре» [400]. Сразу же заговорили: «Се твой изменник сам себе задал яд смертоносный и умре» [401].
Но царь, очевидно, счел этот факт недоказанным. Он велел похоронить Адашева рядом с могилой отца, в угличском Покровском монастыре, а для самоубийцы христианское погребение исключалось. Впрочем, гораздо более вероятным представляется убийство. Адашев, живший в Дерпте на неопределенном положении, не мог знать, что к нему уже скачет гонец с приговором. Но его сообщники в Москве об этом знали. А среди боярской оппозиции ранг Адашева на самом-то деле был невысоким. Его «вес» обеспечивала только близость к царю. Теперь он стал отработанной фигурой. А знал слишком много. Мог выложить государю. Подобную опасность пресекли. Кстати, Иван Васильевич прекрасно знал, что у осужденных остались сообщники. Поэтому, по приговору Собора, все бояре и высокопоставленные чиновники приводились к присяге не держаться Сильвестра и Адашева как доказанных изменников, подтвердить крестным целованием верность государю [402].
Но с Сильвестром приключилась вообще странная история. Историк Б.Н. Флоря нашел убедительные доказательства, что ни в какую ссылку он не поехал! Продолжал с удобствами жить в Кирилло-Белозерском монастыре. Сюда в 1561–1566 гг. ему присылал книги сын Анфим. Сильвестр отправил из Кириллова монастыря в Соловецкий большой вклад, 219 рублей и 66 книг. Вроде бы собирался туда перебраться. Но настолько «не спешил», что вообще не собрался. В конце 1560-х душеприказчики дали посмертный вклад по нему не в Соловецкий, а в Кириллов монастырь [403]. Царь, Освященный Собор и Боярская дума вынесли приговор, а осужденный его проигнорировал! Объяснение здесь может быть лишь одно. В структурах власти у Сильвестра остались очень влиятельные друзья, которые и позаботились спустить исполнение приговора в «долгий ящик».
Глава 20
Во главе русской дипломатии
Было ли убийство Анастасии только местью ей за отставку Адашева и Сильвестра? Нет. Удар был нацелен против самого Ивана Васильевича. Сломить его морально, причем в сложнейшей ситуации, когда решалась судьба Ливонской войны и всей русской политики. Но сила его воли просто поражает. Он выдержал, не сломался, выпустив из рук все дела. А ведь их стало не в пример больше! Теперь вместо изгнанных советников он сам руководил внешней политикой, военными операциями. Но в решении сложнейших вопросов даже перерыва не обозначилось. А какими усилиями это давалось государю, что творилось у него на душе, знал только Господь…
На похоронах он не мог идти, его вели под руки, но миновало всего 8 дней, и из Москвы стали снаряжать послов к Сигизмунду. Инструкции им составлялись такие, будто русские совершенно не знают о вероломстве короля, его сговоре с Девлет Гиреем. Повторялись те же самые условия, которые навязывал Адашев! Предлагалось заключить союз против Крыма, «вечный мир» с Литвой, а скрепить его… женитьбой царя на одной из сестер Сигизмунда! Либеральные и советские историки поиздевались над этим вдосталь. Государь едва похоронил супругу и уже искал новую! [402] Адашева прогнал, а сам вернулся к его линии!
Хотя прежде чем ерничать и осуждать, не мешало бы разобраться. В дипломатии далеко не все шаги можно принимать за чистую монету. Иван Васильевич никогда не был наивным простаком, это признавали и его враги. Он знал, что план Адашева полностью провалился, и реанимировать его было бы абсурдом. Но Сигизмунд давно уже темнил с Россией. Царь просто обратился к тем же методам вместо адашевских «широких жестов». Кстати, показал, что подобные игры он умеет вести ничуть не хуже иностранцев. Он не мог не понимать, что перспектива брака с польской принцессой на самом-то деле нереальна. Во-первых, ради союза и «вечного мира» литовцам пришлось бы отказаться от Ливонии. Во-вторых, сестре короля пришлось бы перейти в православие. А в-третьих, женившись на сестре бездетного Сигизмунда, Иван Васильевич приобретал весомые права на престол Литвы. Разве допустили бы это католическое духовенство и магнаты?
Но царь знал и порядки Польши и Литвы. Вопрос о войне и мире решал не король, а сеймы этих государств. И далеко не все паны хотели сражаться с Россией. Предложения Ивана Васильевича должны были внести раскол, поддержать «партию мира», затянуть обсуждение в сенатах и на сеймах. Русским послам знать о таких тонкостях было незачем. Но инструкции они получили не «сватать» принцесс, а лишь договориться о сватовстве. «Посмотреть» сестер короля, Анну и Екатерину, какая из них покрасивее (выбрали Екатерину). Попросить их портреты, завязать переговоры о приданом [404]… Да, мы еще раз сталкиваемся с той самой особенностью, что семейная жизнь царя не была «личной». Анастасия погибла в борьбе с врагами России и династии. Погибла как воин, на службе Отечеству. А сейчас Отечеству должна была послужить даже ее смерть!
И игра царя сработала! Сигизмунд не мог прямо отвергнуть столь лестное предложение — во избежание нападок собственной оппозиции. Королевскому правительству пришлось лавировать. Искали отговорки, что согласие на брак должен дать император, родственник Екатерины. Спорили, что она должна остаться католичкой. Причем Сигизмунд пребывал в уверенности, что обманывает царя, не подозревающего о его союзе с ханом. Он продолжал тайные пересылки со шведами, датчанами, а в Москву ездили его послы будто бы договариваться о мире и сватовстве. Хотя «согласие» король сопровождал заведомо неприемлемыми условиями — отдать Смоленск, Северщину, еще и Новгород с Псковом [404]…
Но Иван Васильевич добивался именно этого! В ходе переговоров выигрывал время! Ливонский Орден после разгрома под Эрмесом и взятия Феллина вообще развалился. Русским сдались Тарваст, Руя, Верпель, ряд других городов. Царь приказал развернуть форсированное наступление. Захватить Ливонию или основную ее часть из-под носа у Сигизмунда — и пусть попробует отбить те же крепости. Это было вполне реально. Ливонцы были деморализованы, о самозащите больше не думали. Против немцев поднимались их эстонские крепостные, изгоняли и убивали [405].
Однако в замыслах царя обнаружилось уязвимое место. Своевольничали его воеводы. Иван Васильевич торопил их, наставлял. Ничего не помогало. Корпус воеводы Яковлева подступил к Ревелю (Таллину). Разгромил вышедшее городское ополчение, перебив и пленив больше тысячи человек. Мог бы тут же, на плечах бегущих, ворваться в город. Но разорил лишь неукрепленные пригороды и ушел. Иван Васильевич дергал приказами главнокомандующего Мстиславского — взять именно Ревель. Но его армия по пути отвлеклась и на Вайсенштейн. Крепость окружали болота, из-за этого батареи поставить не смогли, на штурм не решились. Простояли 6 недель, израсходовали запасы еды, фуража и отступили. Вместо захвата городов и територий воеводы занимались обычными набегами, набирая легкую добычу, толпы пленных, — и такими «успехами» оправдывались перед царем.
Стоит отметить, что с началом Ливонской войны западная пропаганда выплеснула ужасы о «кровожадном» царе Иване и «зверствах» его войск. О том, как «дикие» русские, ногайцы, татары, черкесы режут всех подряд, насилуют до смерти женщин, вырывают детей из чрева беременных, пьют кровь, оставляя за собой пустыню. Писали, что бывшего магистра Фюрстенберга и других пленных провели по Москве, избивая железными палками, пытали до смерти и бросили трупы на съедение птицам. Но в действительности тот же Фюрстенберг получил от царя поместья в России и через 15 лет после того, как его «замучили», писал брату из Ярославля, что «не имеет оснований жаловаться на судьбу» [577]. Конечно, не имел. Если бы он после сдачи Феллина попал не к царю, а к своему преемнику Кеттлеру, вот там-то его бы замучили, как всех воинов, вернувшихся к «своим».