Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 50)
Впрочем, британскую «дружбу» все-таки нельзя было назвать искренней. Учреждая Московскую компанию, королева внесла в ее устав тайный пункт, запрещавший продавать русским оружие. А пока Ченслор и уполномоченные вели в Москве переговоры, капитан Бэрроу занялся на Севере разведкой. Выяснял, можно ли из Белого моря попасть в Онежское озеро, на корабле «Сергрифт» совершил плавание на восток. Хотел найти дорогу в Китай или открыть другие страны, которые были бы послабее русских, и их, по доброй западной «традиции», можно было объявить владениями Англии. Но британские суда, в отличие от поморских, не были приспособлены для плаваний во льдах, и дальше Новой Земли Бэрроу пройти не смог.
Вслед за Ченслором в Белое море прибыли еще 2 корабля. Обратным рейсом в 1556 г. отчалили 4, нагруженных товарами. В Англию ехал и царский посол Иван Непея. Хотя на этот раз морякам не повезло. У берегов Шотландии попали в бурю, из 4 судов до Лондона дошло лишь одно. Ченслор погиб, Непея спасся, но все товары и подарки для королевской четы разграбили шотландцы — береговое пиратство было их обычным промыслом. Но связи с Россией открывали Англии такие перспективы, что посла встретили в Лондоне, как принца. Королева усаживала незнатного чиновника рядом с собой, в его честь устраивались пышные торжества. А все расходы взяло на себя товарищество британских сукноделов, нуждающихся в рынках сбыта. Был заключен договор о дружбе, Непее разрешили вербовать специалистов на царскую службу. Но теологов с юристами среди них уже не было. Наняли «рудознатцев» (геологов), ремесленников, медиков.
О дороге на Русский Север быстро узнали и голландцы, послали в Белое море свои корабли. Британцы пробовали протестовать, указывали на свои права «первооткрывателей». Но в данном вопросе царь с ними не согласился и монополию им не дал. Он-то исходил из русских интересов. Если появились конкуренты, значит, англичане не смогут диктовать свои цены. Оставил им торг в Холмогорах, а голландцам дал в Кеми.
Глава 17
Вторая полоса реформ — Земская монархия
В попытках строить царство Правды Иван Васильевич после кошмарного правления Шуйских и Бельских доверился Воронцову — а повторилось то же самое. Поставил во главе правительства Глинских, но безобразия не прекратились. Последовал Собор примирения, были приняты новые, превосходные по тем временам законы. Но… если что-то изменилось, то совсем не в лучшую сторону!
У рычагов власти укреплялась «Избранная рада». После разгрома партии Захарьиных прокатилась очередная волна возвышений. В 1555 г. получили боярские чины Курбский, Катырев-Ростовский — один из вчерашних подсудимых, не сумевших сбежать в Литву. Да и изменник Семен Ростовский пробыл в ссылке лишь год. Снова вернулся ко двору, только чин боярина ему не восстановили (возможно, за то, что на следствии наболтал слишком много). А смиренный и благочестивый юноша Адашев, простаивавший ночи на молитвах и ухаживавший за больными нищими, превратился в настоящего сатрапа. Он докладывал царю проекты решений и сам редактировал их, сам снимал с должностей, давал назначения, сажал в тюрьмы. Сохранились жалованные грамоты, выданные по приказу не царя, а Адашева!
Осенью 1553 г. велись переговоры с ногайским князем Исмаилом о возведении на астраханский престол Дервиша-Али и снаряжении войска для этого. Решение было сформулировано таким образом: «И по цареву и государеву велению и по приговору околничий Алексей и диак Иван приговорили на том, что Царю и Государю великому князю послати Дербыша-царя на Асторохан да воевод своих в судех Волгою многих и с нарядом…» [348]. Не Иван Васильевич, а Адашев и Висковатый (превратившийся в его подручного) снаряжали рать! Мало того, они «приговаривали» самому царю, послать войско и посадить в Астрахани Дервиша-Али!
Самому себе Адашев разными путями присвоил обширные вотчины. А в 1555 г. составлялся «Государев родословец» с родословными самых знатных семей, и в него был включен род Адашевых — не имевший никакого права числиться среди высшей аристократии, но спорить никто не осмелился. По всякому делу люди старались заручиться расположением временщика, попасть к нему на прием было величайшей честью. А в паре с ним держался Сильвестр, «правил Русскую землю… заодин с Адашевым». Даже Боярская дума собиралась теперь нерегулярно, «Избранная рада» решала все вопросы в собственном кругу [349].
Впоследствии Иван Грозный писал Курбскому: «Тогда же и поп Сильвестр сдружился с Алексеем и начали они советоваться тайком от нас, считая нас неразумными: вместо духовных стали заниматься мирскими делами, мало-помалу стали подчинять вас, бояр, своей воле…, приучали вас прекословить нам и нас почти что равняли с вами… Мало-помалу это зло распространилось, и начали возвращать вам вотчины и села, которые были отобраны у вас по уложению деда нашего… бросал вотчины словно на ветер и… привязал к себе этим многих людей… Затем начали они со своим единомышленником осуществлять свои злые замыслы, не оставив ни одного места, где бы у них не были назначены свои сторонники… Окружили себя друзьями и делали все по своей воле, не спрашивая нас ни о чем, словно нас не существовало — все делали по своей воле и воле своих советников» [350].
А свою связь со Старицкими «Избранная рада» еще и упрочила. В 1555 г. Владимир Андреевич вдруг отправил в монастырь свою жену, Евдокию Нагую. Без всяких видимых причин. Супруга была здорова, у них уже были дети. А Владимир вторично женился на Евдокии Оболенской, двоюродной сестре Курбского. В целом же нетрудно увидеть, что советники, исподволь похитившие власть царя и распоряжавшиеся «по своей воле», старались повернуть Россию на другой путь — польско-литовский. Причем действовала закономерность: победы и успехи повышали авторитет Ивана Васильевича, укрепляли Самодержавие. Соответственно, неудачи должны были ослабить его. Если выстроить вместе то, что исходило от «Избранной рады», это наводит на размышления. Гибельный совет царю со всей армией зимовать в покоренном Казанском ханстве. Инструкция Сильвестра Горбатому-Шуйскому о насильственном крещении. Когда разгорелось восстание, настойчивые обращения к Ивану Васильевичу «со вопиянием, да покинет место Казанское и град, и воинстко християнское сведет оттуда» [351]. Добавим и утечку информации в 1555 г., когда царю не удалось захватить в ловушку и разгромить Девлет-Гирея.
А вокруг подданства Ивану Васильевичу сибирского хана Едигера разыгрались неурядицы. Он выразил готовность платить по соболиной шкурке с человека, назвав у себя 30 тыс. подданных (имелись в виду главы семейств). Из Москвы направили в Сибирь сына боярского Непейцына, но вместо 30 тыс. соболей ему дали 700. Хан заверял, что его страна разорена войной, не может выплатить больше. Но Адашев с присными, ссылаясь на своего посланца Непейцына, обвинили Едигера, что он обманывает. Арестовали его посла мурзу Баянду! Вопрос о подданстве чуть не сорвался. Вмешался сам царь, указал, что Сибирь — страна далекая, под власть России попросилась сама, ну зачем с нее что-то требовать? Сошлись на реальной цифре, и Едигер стал платить тысячу соболей.
И в это же время советники начали подталкивать Ивана Васильевича к… походу на Крым. Адашев и Висковатый разработали план — того же Дервиша-Али, которого усадили в Астрахани, переместить на престол в Бахчисарае. Извещали ногайского князя Исмаила: «Крымскому делу возможно сделатися по тому же, как и астраханское дело зделалось» [352]. Хотя Крым по своим силам был никак не чета Астрахани, поход армии через степи был чреват катастрофой, да и султан сразу вмешался бы.
Но и внутреннее состояние России ухудшилось до предела! Законы-то приняли хорошие, они должны были защитить людей. Однако они не работали! Ведь теперь все руководящие посты занимали ставленники «Избранной рады». Снова вернулись поборы, вымогательства, штрафы. Кому могли люди жаловаться, если в Москве заправляли покровители преступников? Неприкосновенностью личности пользовались только те, на чьей стороне была сила. А старосты и целовальники, обязанные судить вместе с наместниками, боялись перечить им.
С 1547 до середины 1550-х гг. подати выросли в 4,5 раза. Но само по себе это было еще не худшей бедой. Собирали их те же наместники и волостели. Тех, кто был близок к ним и откупался взятками, освобождали от податей. А все тяготы перекладывались на простолюдинов. Грабили не только горожан и крестьян, а даже детей боярских. Временщики «Избранной рады» щедро наделяли поместьями тех, кто принадлежал к их кругу. Остальным давали худшую землю, в последнюю очередь, если вообще удавалось получить. В судах их разоряли «продажами» (штрафами), отбирали спорные владения — в пользу своих клевретов. Но шла война, требовалось покупать и ремонтировать доспехи, оружие, коней. Воины влезали в долги.
Дошло до того, что в мае 1555 г. Боярская дума устанавила месячный срок правежа (взыскания долга). Неуплативший превращался в холопа. Это касалось в основном детей боярских! Потому что бедноту можно было обратить в неволю без всяких долгов. Просто заставить служить себе или объявить своими беглыми холопами. Доказать обратное было невозможно. Но крестьяне в России были еще свободными. По закону, закрепленному в Судебнике Ивана Васильевича, за неделю до «Юрьева дня» (3 ноября) и неделю после него (то есть по окончании полевых работ) крестьяне, если они не были должны землевладельцу, могли уйти куда угодно. Они стали бросать деревни, перетекать во владения монастырей, где чувствовали себя более безопасно. Или уходили к тем боярам и дворянам, кто оказался в силе, мог защитить.