Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 20)
Управу на хищников найти было негде — в Москве сидели их покровители. Еще одну статью обогащения временщики нашли, отменив запрет на пьянство. В период боярского правления на Руси появились кабаки, причем их отдавали на откуп или в награду какому-то знатному лицу [129]. Подати, собираемые с населения, разворовывались теми же наместниками, а то, что доходило до столицы, — их начальством. Воины не получали жалованья, переплавленного в «фамильные» сосуды, ради пропитания разъезжались со службы по своим поместьям. Строительство и ремонт крепостей прекратились.
Король Сигизмунд не мог воспользоваться этим развалом, у него возникли свои проблемы, бузила шляхта. Но литовцы, ливонцы, шведы перестали считаться с русскими, условия мирных договоров не выполняли. А уж татарские ханы сочли, что настало их время. В 1539 г. Сахиб Гирей писал великому князю: «Более ста тысяч рати у меня есть и возму, шед, из твоея земли по одной голове, сколько твоей земли убытка будет?» Угрожал привести на Русь еще и турок: «Хандыкерево величество (турецкий султан —
Но с юга татарам сперва требовалось пройти через степи, приграничные районы были мало заселены. Когда враг обнаружит себя, был шанс разбежаться, укрыться, дать сигнал опасности. А казанцы жили рядом, сразу и неожиданно врывались в густонаселенные районы Центральной России, Поволжья. Они бесчинствовали вообще безнаказанно, не получая никакого отпора. Летописец рассказывал «не по слуху, но виденное мною, чего никогда забыть не могу»: «Батый единожды Русскую землю прошел, как стрела молнии… казанцы же не так губили Русь, но никогда из Русской земли не уходили, то с царем своим, то воеводами воевали Русь, и иссекали, как сады, русских людей, и кровь их, как воду, проливали. Из наших же христиан, воевод, московских князей и бояр, против них встать и сражаться никто не мог… И всем тогда беда и тоска, кто жил на окраине, от варваров тех» [131].
Описывались ужасающие сцены, как разоряли монастыри и храмы, издевались над монахами, насыпая им горячие угли в сапоги, чтобы прыгали и плясали. Как оскверняли монахинь, девушек перед глазами родителей, а жен перед глазами мужей, угоняли множество христиан в плен, а тем, кого сочли негодными на продажу, выкалывали глаза, обрезали уши и губы, рубили руки и ноги, оставляя так умирать, вешали за ребра, «а иных на колья посажаху около града своего, и позоры деяху и смех» [132]. Другая летопись констатировала: «Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены, Низовская же земля вся, Галич и Устюг и Вятка и Пермь от казанцев запусте» [133].
Но Иван Шуйский продолжил политику старшего брата, пытаясь задобрить ханов. Крымскому Сахиб Гирею боярское правительство увеличило «поминки» и признало Казань его владениями. Униженно приводило доказательство своего миролюбия: дескать, казанцы разоряют Русь, но мы ради дружбы и союза с Крымом «не двигаем ни волоса» против них. Хотя «союз» с Сахиб Гиреем оборачивался полным абсудром. Когда его послы находились в Москве и их вовсю ублажали, вдруг доложили, что сын хана Иминь опустошает Каширский уезд. Послам высказали недоумение, но они лишь развели руками, что Иминь не слушается отца, балуется сам по себе. Чтобы не омрачить «союз», бояре удовлетворились таким объяснением. А казанский хан Сафа Гирей уже считал себя победителем России! Требовал платить ему «выход» — такую же дань, как когда-то Золотой Орде, на иных условиях о мире даже говорить не желал.
Временщики пробовали замирить соседей и через турецкого султана. В конце 1538 или в 1539 г. к нему отправили гонцов, Федора Адашева с сыном Алексеем [134]. Они целый год находились в Константнополе и вели переговоры. Но Сулейман оценил обращение к нему со своей точки зрения. Россия действительно ослаблена, и этим можно воспользоваться. Москва отказывалась от претензий на Казань — а султан давно согласился принять ее в подданство. И крымские набеги запрещать не стал. Наоборот, вспомнил про Семена Бельского, отдававшего ему Рязань. Послал приказ паше Кафы помочь посадить перебежчика на рязанский престол, выделить для этого янычар и артиллерию.
А внутри России нарастало возмущение бесчинствами наместников. К этому добавлялись беженцы с окраин, опустошенных татарами. Никакой помощи государства они не получали, растекались по стране, нищенствовали, голодали. Появились банды «разбоев», и число их быстро возрастало. В октябре 1539 г. правители были вынуждены вспомнить о начинаниях Елены Васильевны с губной реформой. Жителям Белозерского и Каргопольского уездов выдали грамоты, чтобы они, «свестясь меж собя все за один», избрали в каждой волости трех-четырех «голов» из местных детей боярских для борьбы с разбойниками. В помощь им сельские общины должны были определить старост, сотских, десятских и «лучших людей» [135].
Видный специалист по эпохе Ивана Грозного И.Я. Фроянов обратил внимание, что на перевороте и последующем раздрае почему-то не сыграли затаившиеся сектанты: «И все же новые “жидовствующие” не смогли по-настоящему воспользоваться даже благоприятным для них временем боярского правления, когда хоругвь русского самодержавия находилась в слабых руках юного Ивана» [136]. Этому можно найти объяснение. Очевидно, еретики плели свои сети вокруг лица, которое изначально выдвигалось оппозицией на вершину власти, — Андрея Старицкого. Но карты спутались, Андрей погиб, и на первый план вырвались Шуйские. Эгоистичные узурпаторы, однако к ереси не причастные. Церковная политика их вообще не интересовала. Красноречивым доказательством служит тот факт, что, уничтожив Елену Васильевну с Телепневым, они поначалу даже не обратили внимания на опору династии, святителя Даниила.
Его свергли и арестовали только после того, как он начал действовать против Шуйских. Для официального низложения митрополита и избрания нового в феврале 1539 г. был созван Освященный Собор, и теперь-то временщики присмотрелись к духовенству более пристально. По понятным причинам сделали ставку на ту часть, которая находилась в оппозиции к Даниилу. В результате митрополитом стал троицкий игумен Иоасаф, давно известный своей враждой к иосифлянам. В нашем распоряжении нет документов, позволяющих обвинить в ереси самого Иоасафа. Но в свое окружение он подбирал таких, кто был близок ему, и стали проявляться весьма подозрительные влияния.
Осужденному Максиму Греку улучшили содержание, позволили ходить в церковь. Правда, он еще в 1531 г. на Соборе покаялся, изобличал соучастников. Но Исаак Собака, проходивший с ним по одному делу, никакого покаяния не выказывал, был приговорен к строгому заключению в Волосовом монастыре. Митрополит Иоасаф освободил его. Мало того, бывшего переписчика книг, не имевшего никакого сана, он поставил священником в Симоновом монастыре. В том же самом, где в свое время начальствовали жидовствующий Зосима, покровитель еретиков Варлаам, где жили Вассиан Косой и Максим Грек. И в поразительно короткие сроки, всего за год-другой, Исаак Собака стал архимандритом этого монастыря! [137] Столь необычные факты свидетельствуют о многом. И в это же время, при Иоасафе, из Новгорода в Москву перевелся священник Сильвестр, которому суждено будет сыграть важную роль в жизни Ивана Грозного. Причем неведомый провинциальный священнослужитель попал в кремлевский Благовещенский собор, домовую церковь великих князей! Это никак не могло обойтись без мощной протекции при митрополичьем дворе.
Но рассчеты Шуйских, что враг прежнего митрополита станет для них другом, не оправдались. Иоасаф оказался сторонником Ивана Бельского. В политику он полез очень активно. Как выяснилось, он понимал толк и в конспирации. Против временщиков вроде бы не выступал, бояр вокруг себя не собирал. Встречался то с одним, то с другим, заходил и к маленькому государю. Ничего предосудительного. Но митрополит находил бояр, недовольных узурпаторами. Предложил свой план, оговорили сроки. В один прекрасный день, в июле 1540 г., бояре вдруг сошлись вместе, явились к великому князю и били ему челом простить Бельского. Иван Васильевич охотно согласился, и бояре сразу двинулись в тюрьму. Освободили Бельского, привели в Боярскую думу и усадили на высшее место.
Переворот получился изящным, без драки. Иван Шуйский был в полном шоке. Оскорбился и не придумал ничего лучше, как отказаться идти в Думу. Но именно это и требовалось! Временщик сам уступил власть. А Бельский составил новое правительство. К великому князю стали относиться совсем иначе, с почетом и уважением, об Иване Бельском он сохранил самые лучшие воспоминания. Но возврата к прежним порядкам не последовало. Вместо самодержавной монархии новый временщик начал строить аристократическое государство по образцу Литвы и Польши, с переносом центра власти в Боярскую думу, «свободами» для высшей знати.
Наместников, разорявших страну, отзывали. Воровавших сановников снимали с постов. Заменяли другими. Разумеется, сторонниками Бельского. В Пскове из-за разгула Андрея Шуйского ситуация была уже на грани восстания. Чтобы разрядить напряжение, Боярская дума предоставила Пскову те же права, какие в свое время Василий Иванович дал Новгороду. Разрешили выбирать старост, целовальников, чтобы судили вместе с наместниками. Распространили на Псков и губную реформу, предписали самим расследовать уголовные преступления. Псковичи были очень довольны, славили государя и бояр, летописец отмечал: «Бысть хрестьянам радость и лгота велика от лихих людей, и от поклепец, и от наместников» [138].