Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 110)
Этот ход Ивана Васильевича сработал блестяще. В Ватикане настраивались именно на такое развитие событий — и сочли, что осуществляется их собственный план! Католические иерархи настолько обрадовались, что Шевригин, прибывший в Рим в конце февраля 1581 г., был немедленно удостоен аудиенции у папы, через пару дней получил положительный ответ, и уже 28 марта в Россию выехала миссия во главе с иезуитом Антонио Поссевино. Тем самым, который обеспечил союз между Речью Посполитой и Швецией. Это был один из непосредственных организаторов «крестового похода» на нашу страну. А дальнейшие события показывают, что именно он курировал в ордене иезуитов антироссийское направление.
Ну а пока дипломаты ездили по Европе, на русских границах возобновились нападения крымцев. Ногайский хан Урус даже схватил царских послов, приехавших к нему, и продал их в рабство в Бухару — продемонстрировал, что мириться не намерен. Послал на Русь 15 тыс. конницы. К набегам присоединился сибирский хан Кучум. Крымские агенты опять появились в Поволжье, там начались восстания. Посланцы из Бахчисарая вторично побывали и в Стокгольме, согласовывали действия.
А Баторий наметил ударить на Псков. При этом надеялся взбунтовать Новгород. Засылал туда грамоты с перечислением «обид», якобы нанесенных новгородцам царем, призывал сбросить его власть. Таким образом, предполагалось отхватить от России весь северо-запад. Ливония сама собой доставалась победителям. Шведов Баторий подталкивал наступать на севере — захватить гавань Святого Николая, Холмогоры, Белозерск. Отрезать Россию еще и от Белого моря, замкнуть ее окружение. Но шведы раскусили и другую подоплеку такого предложения: поляки хотят сами хапнуть Прибалтику. Они выбрали себе другую цель, Нарву.
И так же, как прежде, в запасе у врагов России имелась еще и тайная карта. Заговор. В это время ближайшим советником царя стал племянник Малюты Скуратова Богдан Бельский. А в мае 1581 г. к полякам перебежал его брат Давыд. Он тоже был придворным, имел чин стольника, выдал врагам военные секреты. Король был уверен в успехе. Последнее письмо Ивану Васильевичу послал даже не от себя, а поручил канцлеру Замойскому. Оно представляло собой верх хамства. Замойский выставил Грозного диким варваром, который вдобавок разум «велми помешал и нарушил», сравнивал с Иродом, Каином, обзывал трусом. Словом, полагал, что с царем можно больше не считаться. Канцлер даже не скрывал польских аппетитов. Самоуверенно написал, что сейчас речь будет уже не о Ливонии, але о всем пойдет» [721].
Но и Иван Васильевич готовился к схватке. Гарнизоны крепостей приводились к крестному целованию — стоять до конца. На этот раз государь и его воеводы четко вычислили направление вражеского удара. Это подтверждали и разведка, и дипломаты, в Кракове паны даже не считали нужным скрывать цель похода. Один из них хвастался: «А как государь наш возьмет Псков, и Лифлянская земля и без отдачи вашего государя будет за нашим государем» [721]. В Псков направили подкрепления, его оборону возглавили Иван Шуйский, Василий Скопин-Шуйский, Андрей Хворостинин.
Чтобы оттянуть часть неприятельских сил на другое направление, Иван Грозный организовал упреждающий удар. В Смоленске собрали корпус дворянской конницы, служилых татар, конных стрельцов и казаков. Воеводами были назначены Михаил Катырев-Ростовский, князья Щербатый, Туренин, Бутурлин, Дмитрий Хворостинин. По знатности рода Хворостинин не мог быть первым воеводой, но фактически поход возглавил он. В июне это войско ворвалось на вражескую территорию. Налетело на Дубровну, на Оршу, сожгло посады. Из литовских городов собрались значительные силы шляхты и гарнизонных наемников, встретили русских под Шкловом. В бою погиб воевода Роман Бутурлин, но неприятеля разметали, влетели в Шклов, «в торгах товары поимали и посады пожгли». Затем напали на Могилев, опять погромили посады и едва не пробились во внутреннюю крепость. Потом повернули к Радомыслю и Мстиславлю и вышли к своим [1016].
Рейд показал панам, что силы у России еще есть, заставил их призадуматься об уязвимости своих имений. Но Баторий понял, чего добивались русские. Разбрасывать силы он не стал, из главной армии не выделил к месту прорыва ни единого солдата. А кулак он сосредоточил еще мощнее, чем в прошлые годы, свыше 100 тыс. воинов. Турецкий посол, приехавший к нему, обозревая несметные полчища, восхищенно говорил: если король и султан объединятся, они «победят вселенную». В это время в Вильно приехала и миссия Поссевино. Он встречался с Баторием, и тот был недоволен вмешательством папы. Предупреждал, что царь хочет обмануть «святого отца».
Но от Ватикана он целиком зависел, и не ему было корректировать планы Григория XIII. Впрочем, и Поссевино не собирался помогать русским. С дороги он написал кардиналу де Крома: «Хлыст польского короля, может быть, является наилучшим средством введения католицизма в Московии». В Вильно «миротворец» благословил короля на наступление, а уж после этого продолжил путь. Иван Грозный летом перенес свою ставку в Старицу, поближе к фронту. Узнав о гостях, распорядился встречать их в Смоленске с величайшими почестями. 18 августа Поссевино с группой иезуитов прибыл к государю. Они удостоились самого пышного приема. Иван Васильевич с глубочайшим почтением принял подарки папы, книгу деяний Флорентийского собора — Григорий XIII написал: царь должен приказать своим богословам, «чтобы ее чли» [723].
Послы изложили условия, выдвинутые папой, что мир должен быть заключен не только с поляками, но и со шведами. Одновременно Поссевино представлял интересы Венецианской республики, и еще одним пунктом стало дозволение венецианцам свободно торговать в России и строить католические костелы. Ну и, конечно, требовалось соединить Православную церковь с «апостольской», принять унию. А взамен перед царем разворачивались самые радужные перспективы. Григорий XIII брался обеспечить союз с Испанией, Францией, германским императором, Польшей, сам обещал выставить 50-тысячную армию, и Османская империя будет сокрушена, Иван Грозный сможет вознаградить себя Византией. Папа прислал письма и к царевичам, царице (стало быть, и он признал Марию законной супругой).
Что же касается посреднической миссии, то Поссевино пояснил — ее он уже выполнил. Договорился с Баторием, что король не будет требовать денег, возьмет у русских только Ливонию. Вопрос урегулирован, а значит, можно перейти к остальным делам, ради которых приехали послы. Царь, казалось, был в восторге от того, что ему внушали. Ублажал и угощал послов, и Поссевино записал: «Я видел не грозного самодержца, но радушного хозяина среди любезных ему гостей». На пиру Иван Васильевич доверительно наклонился к нему и объяснял, насколько он «чтит душевно» папу [724]. Но переговоры вежливо отложил. Посетовал, что бы рад обсудить столь интересные предложения, да ведь сперва надо остановить кровопролитие. А потом, без помех, можно будет все решить. Царь отправил делегацию иезуитов обратно к полякам.
Он вел дипломатическую игру, но одновременно было и другое. Перед решающей битвой Иван Васильевич каялся и просил прощения о грехах! В августе 1581 г. в монастыри рассылались его письма: «Смея и не смея челом бью, что есми Бога прогневал и вас, своих богомольцев, раздражил и все православие смутил своими непотребными делы и за умножения моего беззакония и ради согрешения моего к Богу, попустившему варваров христьянство разоряти» [725]. Возносились молитвы и по всей Руси.
А на Псков уже накатилась огромная армия. По пути захлестнула крепости Опочку, Остров. Узнав о приближении врага, псковичи подожгли предместья. Совершили крестный ход вокруг стен с чудотворными иконами и мощами святого князя Всеволода-Гавриила. Защитников было 30 тыс. — не только воинов, а всех, кто целовал крест стоять насмерть. А целовало его все население, «старые и малые». И в крестном ходе участвовали все, матери несли на руках грудных младенцев. 18 августа, в тот самый день, когда Поссевино прибыл в Старицу, у Пскова показались передовые отряды Батория, завязались стычки. За ними тучи войск заполонили окрестности, строили лагерь и полевые укрепления. Но русские пушки поражали осаждающих так далеко и метко, что пришлось бросить позиции и перенести их подальше. После этого враги стали осторожнее. Начали приближаться к стенам траншеями, ставить батареи.
С легкой руки Карамзина появилось утверждение, будто у царя имелось аж 300 тыс. ратников и стояло в бездействии [724]. Да Иван Васильевич был бы счастлив иметь такие силы! Возможно, он даже сам распускал слухи про 300 тыс., пугая противника. Но взять такую армию было негде. Реальные силы сосредоточились в Новгороде — 40 тыс. под командованием Юрия Голицына. В Ржеве стоял корпус Симеона Бекбулатовича, 15 тыс. конницы, прикрывал дороги вглубь страны. И в Смоленске — примерно столько же всадников Дмитрия Хворостинина. Эти корпуса были последним резервом государя. Да еще и на Оке пришлось опять развернуть рать Василия Шуйского, прикрывать южные районы от татар. И в Поволжье оставлять трехполковую рать.
Чтобы усилить контингенты в Пскове и Новгороде, Ивану Васильевичу пришлось даже ослаблять гарнизоны ливонских городов. А этим воспользовались шведы. Сперва они вели отвлекающие операции на западе Эстонии, взяли Габзаль и три замка. А когда начались бои за Псков, скрытно перебросили армию Делагарди под Нарву. Подошел и флот. Загремели тяжелые пушки, круша стены. Среди нарвских немцев у шведов были шпионы, подсказали слабые места обороны. 6 сентября неприятели ворвались в город. Он уже 23 года принадлежал царю, в нем выросли кварталы русских купцов, ремесленников, да и военные жили с семьями. Уничтожили всех, независимо от пола и возраста, — свыше 7 тыс.