Валерий Сергеев – «От тюрьмы да от чумы…». Путь доктора Коффера (страница 14)
– Поднимайте его наверх…
Через минуту с вызывающей зависть лёгкостью и проворством, мародёры извлекли тяжёлый деревянный ящик на поверхность. Тут же подоспела вторая пара кладбищенских воров. Используя небольшие ломики, они быстро сорвали с гроба крышку…
Я с отвращением смотрел на белеющее в свете луны лицо покойника и людей, обыскивающих его тело. Мародёры стянули с мертвеца кафтан и башмаки, сорвали золотую цепь с шеи, принялись стягивать перстень… Я отвернулся, стараясь не смотреть на это кощунственное деяние… И вдруг…
– Полиция! – раздался чей-то сдавленный крик.
И тут же ночная тишина взорвалась звоном подков десятка лошадей и топотом ног вооружённых людей.
– Засада! – догадался Герман. – Уходим!
Они бросились бежать, как я понял, к одному из мест, где был проделан проход в заборе. Но пока они его найдут, пока пролезут в него, суетясь и толкаясь, на это уйдёт время. К тому же, именно к этому лазу, похоже, потянулись и стражники…
Мне же пришло на ум иное. Я молод и ловок, при моей сноровке ничего не стоит взобраться на прутья и перепрыгнуть через забор. Оценив, где сейчас может быть меньше всего полицейских, я устремился в ту сторону. По пути больно ударился о выступающий надгробный камень и разодрал коленку о могильную ограду. Временами, когда рваные облака застилали луну, наступала полная темнота. Но она-то и спасала меня.
Судя по возгласам, это была запланированная облава. Полицейских, насколько я понял, было не менее двух десятков человек. Стало совершенно ясно – нас кто-то предал!
Наконец, я добрался до ограды, огляделся и прислушался…
Мне показалось, что я услышал внутри себя чей-то голос. Мужской, взрослый, уверенный… Что ж, это – бывает. Его ещё называют внутренним голосом. Будто Высшие силы дают тебе порой подсказку, как спастись в трудную минуту, или предупреждают об опасности. «Иду», – мысленно ответил я ему и полез на ограду.
Преодолеть высокий забор даже для меня оказалось непростой задачей. Прутья были заострены сверху, и я едва не сел на них. Но, удалось сохранить равновесие. И вот я уже на земле, по ту сторону кладбища. Теперь, по сути, никто не докажет, что я только что был возле разграбленной могилы. Но встреча со стражниками не входила в мои планы. Узнав, что я – студент, мало кто из судей усомнился бы в причинах моего нахождения вблизи кладбища с такую пору… Поэтому я сразу дал стрекача в ближайшую подворотню…
Опять голос в голове! Что ж, мне ничего не стоит пробежать десяток шагов дальше. И как он оказался прав! В подворотне в свете луны я заметил двух стражников, стоящих в засаде. Но и они увидели меня.
– Стой! – рявкнул один из них, но я уже нёсся вперёд, не обращая внимания на его окрики.
Оба полицейских бросились за мной.
Опять кто-то руководит моими поступками. Как всё-таки хорошо – иметь внутренний голос, который спасает тебя в такие ужасные моменты жизни!
Я свернул налево и оказался в тесном узком проходе. Теперь я абсолютно не понимал, где нахожусь и куда бегу… Но помчался по скользкой брусчатке вперёд, хотя совершенно не знал, что там, впереди, находится… Стражники преследовали меня по пятам.
И вот, о, ужас!.. Я упёрся в глухую кирпичную стену. Высотой она была в три человеческих роста, а поблизости не было никаких подручных средств, с помощью которых я мог бы перелезть через неё.
Топот стражников становился всё ближе.
В отчаянии, я упал на живот и стал ощупывать руками стену… И, о чудо, в ней оказался пролом! Конечно, насчёт дерьма внутренний голос оказался совершенно прав. Но я был убеждён, что взрослый человек в такую дыру ни за что не пролезет.
Не обращая внимания на жуткую вонь и на то, что моё платье покрылось изрядным слоем грязи, я всё же выбрался из западни!
– Где он? услышал я удивлённые крики с противоположной стороны стены.
– Только что был здесь! Он не мог никуда исчезнуть!
– Проклятье!
Я постарался успокоиться. Сердце моё бешено стучало, дыхание было частым и шумным, мысли роились в голове в полном беспорядке. Я попытался сориентироваться… Справа должны находиться древесные склады. Лес, сплавляемый по Прегелю, обычно здесь выгружали и складывали в штабеля. Грузчики, обычно, литовцы, после сплава неделями задерживались в Закхайме.
Если же я пойду левее, то окажусь на Йоркштрассе, затем выйду к Обертайху (21)…
Опять этот внутренний голос… А всё же хорошо, что я не один в неприветливом, мрачном городе… Но миновала ли опасность? И что ещё меня поджидает на тёмных улицах Кёнигсберга?
Наконец, я выбрал себе маршрут. Луна осветила башню и шпиль кирхи святой Елизаветы и я направился через Лёбенихт к Шлосстайху (22), где собирался сполоснуть одежду и далее следовать к месту своего проживания. «Пресвятая Дева, – думал я, – что же теперь будет? Кого удалось схватить полиции? За кем придут завтра?» Впрочем, ректору Альбертины не впервой отбиваться от бургомистров. Даже если кто-то из студентов попался на улицах Закхайма или вблизи кладбища, предъявить им, по сути, нечего… А Герман?.. Но отчего меня должна заботить судьба мародёров? Да пусть их всех хоть колесуют! Что скажешь, внутренний голос?
Вскоре я добрался до Дома Шпеера. Манфред Гус, который тоже принимал участие в ночном происшествии, уже был в комнате, хотя ещё не спал.
– Я был уверен, что тебя поймали! – прошептал он, обрадовавшись, что я выскользнул из лап полиции. – Они схватили всех мародёров, и я ужасно испугался, что и тебя приняли за одного из них! Как же ты улизнул? И чем от тебя так воняет, ради всего святого?
– Не знаю, – честно ответил я. – По-моему, сам Ангел-хранитель показывал мне путь… Моё спасение иначе как чудом не назовёшь… Пожалуй, я поставлю ему свечу в благодарность за это… А запах… Знаешь, когда спасаешь свою шкуру, чистеньких дорожек не выбираешь… Но что произошло, Манфред? Нас кто-то выдал?
– Скорее всего, – ответил мой друг. – Только охотились не за нами, а за мародёрами. Наверняка в полиции имеются свои осведомители, возможно, даже из самой банды Германа… Шепнули, вот те и организовали засаду. Хотя, можно было догадаться, ведь хоронили не какого-нибудь закхаймского бродягу, а известного ювелира!
– У тебя есть выпивка, дружище Манфред? – мои мысли опять разбежались в разные закоулки головы, и было необходимо собрать их воедино.
Тот быстро слез с лежанки.
– Могу предложить шнапс… Вчера купил в лавке Моргена…
– Это – как раз то, что сейчас нужно!
– А вот насчёт закуски извини… Ничего предложить не могу…
– Обойдёмся… У меня должна остаться луковица и пара сухарей…
Наутро в Университете (мне казалось, что от меня до сих пор воняет, но, слава богу, приятными запахами наше общество никогда не отличалось, так что ни у кого я не вызвал подозрений) стало известно, что полиция схватила двух школяров, стоящих на стрёме у гробокопателей. Это были Филипп Гросс и Якоб Лившиц. Но, как мы и предполагали, против них у полиции ничего не было, так что в ближайшее время их должны отпустить. Отто Жемайтиса даже не задержали. Он сказал, что выпил лишнего и заснул в телеге. В ней и проспал до ночи…
Мы кое-как выдержали до конца лекции, которую читал доктор Майбах. Я к нему относился с неизменным уважением и не позволял своим приятелям подтрунивать над слегка чудаковатым профессором. В конце занятий он заявил нам:
– Вы много читаете и это – хорошо, – его взгляд опять искрился, как в тот первый день, когда я познакомился с ним. – Но на каждый час чтения должно быть два часа… раздумий!
Мне всегда казалось, что Иоганн Майбах хочет сказать нам нечто такое, что не входит в программу обучения и не написано на латыни в старых медицинских книгах. Огромный врачебный опыт сочетался у этого мудрого человека с удивительной сердечностью и интеллигентностью. Меня всегда восхищала его способность в любой ситуации выглядеть достойно. И святая вера в то, что жизнь необходимо посвятить добрым делам.
– …Вы обязаны любить наше искусство, – продолжал доктор, – чтить учителей и приумножать данные ими знания. Вам следует быть милосердными, направлять режим больных к их выгоде, сообразно со своими силами и разумением, воздерживаясь от применения всякого вреда и несправедливости, никогда не иметь с ними любовных дел…
Говоря всё это, он следил за нашей реакцией. Хотя мы изрядно устали, но никто не осмелился перебивать известного учёного.
– Запомните, школяры, вы никому не должны давать просимого у вас смертельного средства, а женщинам – абортивного пессария и не производить иссечений у страдающих каменной болезнью…, пусть последним занимаются цирюльники…
– Профессор, а как определяется размер вознаграждения за труд врача? – поинтересовался Густав Грюн.
– Понимаю, серьёзный вопрос, – усмехнулся Майбах. – Действительно, городские лекари, в отличие от монастырских, лечат больных обычно в их же домах, при этом отнюдь не безвозмездно, а за определённую плату, причём её размер определяет сам врач, исходя из затраченных им усилий и достатка данного пациента.
Знаменитый врач и последователь Гиппократа Исаак Юдеус (23), наставлял своих учеников так: «Посети больного, когда ему сделалось очень дурно. В это время столкуйся с ним о гонораре, ибо, когда больной выздоровеет, он все забудет… Назначай возможно большее вознаграждение, ибо всё, что делаешь бесплатно, почитается за ничто!» Таким образом, обязанность лечить всех бесплатно не может лежать на сословии врачей так же, как обязанность накормить голодных не может лежать на булочнике или бакалейщике…