Валерий Сафонов – Монашка (страница 62)

Евгения Ивановна собиралась не долго: уложила в пучок свои уже совсем седые волосы и схватила их резинкой. Надела на ноги дамские черные чулки, натянула на них носки из грубой овечьей шерсти, так как ноги у нее постоянно мерзли в этом каземате, и надела любимый вязаный костюм, приобретенный ею когда-то в Варшаве. В карман костюма положила два носовых платка, так как чувствовала, что сегодня придется много плакать. Надела дамские ботинки, старенькие, правда, но выглядели они еще довольно прилично. Затем почистила зубным порошком зубы, припудрилась и стала ждать.

Александр Николаевич Миронов в камере появился полдвенадцатого дня. Оглядев заключенную № 83, он что-то хмыкнул себе под нос, по-видимому, остался доволен внешним ее видом. Затем полковник строго взглянул на пожилую женщину и предупредил ее, чтобы на вопросы генерала она отвечала правдиво. «Ибо только в правде твое спасение», – сказал он.

Они вышли из тюрьмы, опустились несколько ступенек вниз и пошли длинным, длинным коридором. На их пути встречались сотрудники обоего пола, которые удивленно приветствовали Миронова. У некоторых из них в глазах стоял вопрос: «Кто эта бабка и куда он ее ведет?»

На лифте они поднялись на пятый этаж и вскоре вошли в приемную Кобулова, где молодой офицер резал лимон. Это был сотрудник его секретариата капитан Петухов, который все утро занимался сервировкой стола в кабинете первого заместителя наркома госбезопасности. В который уже раз он бегал в генеральский буфет, где буфетчица Катя все передавала ему тарелки и тарелочки с нарезанной сырокопченой колбасой, швейцарским сыром, кульки с разнообразными конфетами, печеньем и пирожными. В последний заход, передавая ему бумажный пакет с апельсинами и яблоками, Катя попыталась спросить, что за прием намечается у генерала, капитан ответил ей почти зло, что ничего не знает и не понимает: «А ты, Катюха, поменьше спрашивай и держи язык за зубами».

Богдан Захарович вышел из своего кабинета ровно в двенадцать часов, он был в парадной генеральской форме, на груди блестело несчетное количество орденов и медалей. Пожав руку Миронову, он поклонился Евгении Ивановне и пригласил ее в кабинет.

Кабинет был огромный, светлый, посредине стоял большой стол буквой «Т», обтянутый зеленым шерстяным сукном. Около высокого, широкого окна стоял стол с разнообразными яствами. Столько кушаний и в таком количестве Евгения Ивановна не видела, наверное, с молодых беззаботных лет.

Кобулов пригласил Меньшову садиться за стол. Она перекрестилась по православному обычаю и села на венский стул. Тут же капитан Петухов внес вскипевший небольшой электрический самовар, Кобулич, как ласково называл своего верного палача Л.П. Берия, налил Евгении Ивановне в симпатичную фарфоровую кружку чая, а себе в стакан с подстаканником и бросил в него толстый кусок лимона. Генерал пригласил ее кушать все, что стоит на столе. Женщина съела бутерброды из свиной сырокопченой колбасы и швейцарским сыром и два небольших пирожка с мясом и вареньем, оказавшихся очень вкусными.

Генерал ел много и все подряд, запивая чаем. Он много говорил о чудесной и теплой московской весне, рано распустившихся в этом году московских деревьях. Природа, по его словам, радовалась победе над германским фашизмом.

Откормленный и тучный, он после двух стаканов чая раскраснелся, пот обильно стекал у него по шее за мундир, который он тщетно пытался вытереть носовым платком.

Вызвав кнопкой звонка Петухова, он приказал тому, чтобы заходила Валентина Петровна. Вошла средних лет женщина, с портфелем в руке. Она уселась за маленький столик и стала вытаскивать писчую бумагу, авторучки с карандашами. По-видимому, это была стенографистка. Капитан по указанию Кобулова который удалился в комнату отдыха, собрал всю еду в широченную авоську и унес к себе в приемную.

Минут через 10 появился Богдан Захарович уже в цивильном костюме, посвежевший. Он сел напротив Евгении Ивановны, строго взглянул на нее, затем улыбнулся и сказал: «16 апреля 1945 года, будучи опрошенной в Ченстохове, вы показали, что вами в 1918 году из Екатеринбурга была вывезена дочь бывшего русского царя Татьяна Николаевна Романова. Эти ваши показания соответствуют действительности?»

Она быстро ответила: «Да, соответствуют». И далее Евгения Ивановна бойко повела рассказ о том, о чем уже поведала совсем недавно в Ченстохове А.В. Баранникову. И тут с ней что-то случилось, то ли прием пищи расслабляюще стал на нее действовать, то ли улыбка генерала, говорившая ей, что им уже все известно, но пожилая женщина уже в начале допроса заплакала, слезы ручьем полились по ее морщинистому лицу. Вспомнив о платках в кармане, она быстро вытерла слезы, отпила из стакана, стоявшего рядом с ней, воды и тихо, прося как бы прощения, произнесла:

– Я с самого начала допроса стала показывать неправду, запуталась и вынуждена была выдумывать то, чего на самом деле не было. Да, все это неправда, я запуталась и чем дальше показываю, тем больше нагромождаю всяких небылиц.

На это Кобулов ей заметил:

– Вам совершенно незачем лгать. Надо показывать только правду.

Евгения Ивановна ему ответила:

– Я это и решила сделать. Прежде всего прошу записать, что Татьяну Романову из Екатеринбурга я не вывозила. А монахиня, выдающая себя за дочь бывшего царя Николая Романова Татьяну, на самом деле является моей родной дочерью от брака с И.И. Меньшовым – Натальей Ивановной Меньшовой. Прошу разрешить мне рассказать вам всю правду.

Кобулов недовольным тоном произнес:

– Рассказывайте.

Свое повествование Евгения Ивановна начала издалека:

– Я урожденная Хрисанфова-Гулевич Евгения Ивановна, дочь военного фельдшера, жителя г. Калуги, родилась там в 1878 году, где в 1894 году вышла замуж за Меньшова Ивана Ивановича – счетовода Сызранско-Вяземской железной дороги. В 1895 году у меня родилась первая дочь Валентина, а в 1897 году Наталья. Обеим дочерям я дала хорошее воспитание и образование. Валентина и Наталья учились в Калужской гимназии и дома у репетиторов обучались языкам и музыке.

В 1917 году в Калуге начался голод, в связи с чем мы с мужем, продав недвижимость в Калуге и Моршанске, выехали в Киев. Зимой 1919/20 года муж заразился тифом и через некоторое время умер.

Незадолго до прихода в Киев польских войск обе мои дочери приняли католическую веру.

Тут Кобулов прервал Евгению Ивановну и спросил:

– Что их побудило принять католическую веру?

Меньшова замолчала, по-видимому, обдумывая ответ, затем отрицательно покачала головой и ответила:

– Не знаю. Мне кажется, что на них оказали влияние католические ксендзы, с которыми они познакомились в Киеве, из них я помню одного Скальского.

В 1920 году в Киев пришли поляки, однако спустя некоторое время польские войска начали отступать. Ксендз предложил нам выехать в Польшу с отступающими войсками. Мы согласились, после чего по просьбе Скальского его двоюродный брат командир польских войск (фамилию его не знаю) оказал нам помощь в переезде в Польшу, предоставив места в воинском эшелоне, следовавшем в Ковель.

Мы обосновались на постоянное жительство в Ченстохове. Месяца два-три спустя Наталья, а затем и Валентина выехали в Варшаву, где вступили в католический монастырь сестер шариток. В этом монастыре Наталья беспрерывно находилась в течение 12 лет, а Валентина до 1941 года, после чего переехала в Люблин, где и по настоящее время находится в монастыре сестер шариток.

Тут Кобулов прервал допрос и ушел опять в комнату отдыха, по-видимому, давали себя знать стаканы чая. А в это время стенографистка – Валентина Петровна, словно автомат, не разговаривая, строчила и строчила по бумаге.

Генерал отсутствовал недолго. Вернувшись, он задал вопрос:

– Когда впервые ваша дочь стала выдавать себя за дочь бывшего русского царя?

Меньшова на некоторое время задумалась, а затем ответила:

– Точно назвать не могу, но мне кажется, что все произошло при следующих обстоятельствах.

Спустя примерно два года после отъезда Натальи в Варшаву я как-то поехала навестить ее и Валентину. Встреча моя с Натальей происходила в присутствии главной монахини – игуменьи Варшавского монастыря сестер шариток Розы Окенцкой. Последняя в разговоре со мной в присутствии моей дочери сказала, что Наталья на самом деле является не моей дочерью, а дочерью бывшего царя Николая Романова и спасена она от смерти в Екатеринбурге мной.

Словом, Окенцкая стала внушать мне, что я якобы была в Екатеринбурге, организовала спасение Татьяны Романовой и вывезла ее в Польшу. Моя дочь не только не отрицала эту выдумку, а, наоборот, подтверждала ее. Выслушав все это, я, не желая ее подводить, решила всю эту версию подтвердить.

Считаю необходимым показать, что в дальнейшем Наталья при встречах со мной неоднократно говорила о том, чтобы я всегда в случае необходимости подтверждала, что она является не моей дочерью Натальей, а дочерью бывшего русского царя, спасенной мной от смерти – Татьяной Николаевной Романовой. Однако в 1932 году мною и Натальей была придумана еще одна версия о ее происхождении.

Кобулов быстро спросил:

– Какая именно?

– В 1932 году после смерти главной игуменьи монастыря сестер шариток Розы Окенцкой дочь моя Наталья перешла в монастырь сакраменток, опекуном которого являлся кардинал Каковский. По статуту этого монастыря в нем не могли находиться лица царской фамилии. Ввиду этого Наталья предложила мне написать в монастырь сакраменток заявление, в котором указать, что она якобы является моей дочерью от внебрачной связи с бывшим русским царем. По этому заявлению я была тогда же вызвана в монастырь, где старшая сестра меня подробно расспрашивала по существу этого заявления. При этом в соседней келье сидел монах-иезуит, который все подслушивал.