Валерий Сафонов – Монашка (страница 11)

Матушка Моника попросила Таисию переговорить наедине с полковником и уговорить его не посещать больше монастырь. Монахиня пообещала исполнить просьбу матушки, но спешить увидеть Садовника не торопилась. Ее почему-то стесняло его присутствие и эти странные отношения, которые независимо от нее установились между ними.

Однако оттянуть разговор не удалось. Полковник после небольшого отдыха сразу пожелал ее видеть. Это настолько смутило монахиню, что в «Студион», где всегда останавливался Садовник, она пошла по парку самой дальней дорогой. Очутившись в его комнате, монахиня Таисия не находила слов для разговора.

А полковник весело пригласил ее садиться и тут же неожиданно заявил:

– Ну, сестра Таисия, я привез вам радостную весть, нас приглашают в Москву…

Она удивленно смотрела на него, в глазах вдруг появились слезы, готовые вот-вот брызнуть обильным потоком, а он уже более настойчивым голосом повторил:

– Нам нужно немедленно ехать в Москву.

Таисия все еще молчала, глубокое удивление, поразившее ее, не проходило, а полковник настойчиво продолжал:

– Вы написали письмо на имя товарища Сталина, в котором выразили желание работать на свою родину. Теперь мне дан приказ привезти вас в Москву. С вами хотят говорить. Вас хотят видеть большие люди…

Ей в эти короткие минуты молчания вдруг стало бесконечно жаль трудовой, монастырской жизни, которую она полюбила, несмотря на все трудности и невзгоды, происходившие с ней в монастыре. Мысль о дальней, неизвестной дороге приводила ее в ужас и от страха она почти не слушала полковника, который говорил:

– Таисия, вас ждет большое счастье. Вы вновь увидите свою родину. В ней очень много нового, интересного, неизвестного вам. Наконец, мы поедем вместе. Ведь мы все-таки немного с вами подружились. Не правда ли?

В знак согласия об их дружбе Таисия кивнула, но сомнения раздирали ее душу, мысли вертелись только об одном: нужно ли ей покидать монастырь? Она долго смотрела на полковника и, наконец, впервые спросила:

– Я только не пойму одного, Николай Арсентьевич, почему на мое письмо нельзя дать мне ответ, а нужно пускаться в такую дальнюю дорогу?

Он чуть замешкался с ответом, но, собравшись с мыслями, сказал:

– Есть и другие причины, Таисия, чтобы вы на какое-то время покинули Западную Галицию. О них я вам скажу в Москве.

На этом разговор с монахиней полковник закончил и попросил ее пригласить к нему матушку игуменью. О беседе с Садовником она не сказала ей ни слова, не хватило смелости, да и чувствовала она себя до такой степени расстроенной, что вряд ли смогла бы все правильно объяснить. Она ясно ощущала, что жизнь ее ломалась самым неожиданным образом и желания ее противоречили одно другому. В ней жили как бы два человека: один любил свою родину, рвался к ней и был готов отдать ей все, служить ей верой и правдой. Другой эгоистично отталкивал все эти прекрасные, благородные мысли и смеялся над всем этим прекрасным и святым.

Пока Таисия мучилась в своих сомнениях, закончился разговор полковника с матушкой игуменьей. Она зашла в келью своей расстроенной монахини и объявила, что ехать ей в Москву надо, надо обязательно, так как полковник в ответ на ее письмо получил приказ обязательно привезти Таисию и изменить теперь что-нибудь практически невозможно. Матушку Монику страшно возмутил факт написания ею письма Сталину. Жестикулируя, как всегда, руками, когда она сильно была взволнована или возмущена, матушка спросила:

– Таисия, ну, какую работу ты – католическая монахиня, можешь получить в безбожной, варварской России? Я не понимаю, почему ты не посоветовалась со мной и написала это письмо? Спрашиваю тебя еще раз, что ты будешь делать на своей безбожной родине?

Монахиня Таисия виновато улыбнулась ей и без особой уверенности ответила:

– Может, заложу в России католический монастырь. Если не удастся осуществить это, то займусь тем, чем позволят власти. Могу учительствовать. А скорее всего, вернусь к вам, матушка игуменья, и буду продолжать свою прежнюю жизнь.

И она горько-горько заплакала от своей безысходности. Матушка перекрестила ее и машинально вытерла свои увлажнившиеся глаза.

О том, что монахиня Таисия покидает монастырь и уезжает в Москву, хотя это была тайна, вскоре узнали не только монахини, но и все жители села Подмихайловце. Известие это произвело на всех угнетающее впечатление. Но самое сильное, самое удручающее впечатление эта весть оказала на монахиню Стефанию Млинарскую, которая так сильно и долго плакала, что глаза ее совершенно опухли. А ведь между ними были обыкновенные, вежливые отношения и ничего дружеского их не связывало. Вечером Стефания собрала почти всех монахинь монастыря, они долго обсуждали вопрос, как помочь бедняжке. Потом она пришла в келью Таисии и решительно сказала:

– Сестра Таисия! Поездка в Москву нам всем представляется чем-то ужасным, завтра мы решили собраться в приемной и просить полковника Садовника не увозить тебя от нас.

Монахиня ничего не ответила сестре Стефании, а только безнадежно махнула рукой, понимая, что выхода из ее положения у нее нет и просьба эта ничего в ее жизни изменить уже не может.

Поздно ночью в монастырскую приемную позвонили крестьяне села Подмихайловце – Озернов и Кучко и попросили Аннезию, открывшую им двери, вызвать Таисию. Крестьян этих монастырь знал очень хорошо, поэтому приход их никого не удивил. Монахиня зажгла лампу и вскоре была в приемной. Сельчане обрадовались ее приходу, она пригласила их сесть, а они, переглянувшись между собой, стали страстно ее убеждать не ездить в Москву. Таисия чувствовала себя такой усталой, что просто смотрела на них и слушала, а они почти в один голос предложили:

– Поедемте с нами, сестра Таисия. Сейчас же. Немедленно. «Партия Бандеры» спрячет вас так, что Советы никогда не найдут. Или организуют выезд в другую страну. Решайте. Идите с нами.

Они выжидательно смотрели на Таисию, а она встала со стула и искренне ответила:

– Нет, друзья. Спасибо вам за это предложение. Я с вами никуда не поеду.

Таисия вышла из приемной и тут же столкнулась с матушкой Моникой. Монахиня улыбнулась, она поняла, что весь этот разговор с крестьянами и их предложения организованы хитрой ее настоятельницей, которая стала ей говорить:

– Видишь, Таисия, как любят тебя наши сельчане. И сестра Стефания все плачет, никак не может успокоиться. Завтра монахини пойдут просить полковника, чтобы он не увозил тебя.

Правила ордена Святого Василия Великого не позволяют монахиням, принявшим вечные обеты, выезжать и выходить из монастырей, в которых они живут. Поэтому матушка игуменья поставила перед Садовником вопрос о том, чтобы Таисию сопровождала какая-нибудь монахиня. В то же время правила этого ордена гласят, что в случае, если настоятельница предлагает монахине надолго покинуть монастырь, то она может не согласиться и не принять это предложение. Ведь там же указывалось, что монахиня, принявшая вечные обеты, должна безотлучно находиться в монастыре. Вот почему желающих ехать с Таисией в Москву среди монахинь не нашлось.

Тогда матушка Моника приказала собираться в дорогу сестре монахине Ирине Данилович. Она попыталась что-то возразить матушке, но та грозно взглянула на нее, и вопрос был решен. Таисию выбор этот опечалил, так как сестра Ирина была известна ей как ярая украинская националистка, ненавистница всего русского, поэтому она не поддерживала с ней никаких отношений.

Наступило 19 марта, день отъезда. Монахиня Таисия страшно волновалась и почти все утро проплакала. Дорога в обществе малоизвестного ей человека, с которым она недавно встретилась, ее пугала. Кроме того, ее страшно мучила мысль, что над ней – человеком всегда самостоятельным, неожиданно совершают насилие, насилие над ее волей, заставляя делать то, чего она совсем не хотела.

После завтрака матушка игуменья собрала в приемной всех сестер и пригласила к ним полковника Садовника. Монахини, одни в слезах, другие рыдая, долго его упрашивали, чтобы он оставил в монастыре всем дорогую и незаменимую сестру Таисию. Однако на все их просьбы полковник отвечал очень кратко, что у него есть приказ, им с Таисией сегодня в обед нужно обязательно выехать.

Потом потянулись семьями сельчане, которым она оказывала медицинскую помощь, а таких набралось почти все село. Шли люди даже из дальних сел. Говорили с ней мало: женщины со слезами в глазах тяжело вздыхали и крестились, а мужчины с печалью и болью прощались с хорошим и добрым человеком. Их взгляды были красноречивее всяких слов. Им всем было ясно, что они уже наверняка не увидят заботливую сестру Таисию, которую можно было вызвать к больному в любое время суток, а она всегда безотказно к ним приходила.

В два часа дня подали лошадей, потом в монастырь въехало большое количество кавалеристов, которые окружили сани. В монастырской приемной монахиня прощалась с сестрами, от волнения говорить она совершенно не могла, а только плакала и крестилась. Но вот полковник Садовник дал команду. Таисия, сестра Ирина Данилович и сестра Дарья, провожавшая их до районного центра Букачевце, сели в сани. Монахиня Таисия в последний раз взглянула на монастырь, заплаканных монахинь и матушку игуменью, перекрестилась, и их кавалькада тронулась в путь. Полковник уселся в отдельные сани с автоматчиками.