Валерий Рогов – Гербовый столб (страница 67)

У него было крупное костистое лицо. Щеки и бакенбарды он выбривал, и потому круглая черная борода, соединяясь с вислыми усами, напоминала гирю, подвешенную на тонкий выступ рта. Римского образца нос, видно когда-то перебитый, был приплюснутым и искривленным. В темных впадинах таились усталые, неподвижные глаза. Н‑да, спутник Ежика не внушал симпатии, если не наоборот.

Неожиданно в Кроггэн-плейс резко свернул желтый «воксхолл» с исцарапанным помятым боком. Со скрежетом затормозил. Ежик открыл переднюю дверцу и покорно уселся рядом с водителем. «Воксхолл» взревел и начал разворачиваться в узкой улочке. Мрачный тип тупо следил за трудными движениями машины. Он стоял в позе сильно побитого человека, наклонившись вперед на подогнутых в коленях ногах, с повисшими длинными руками. Так стоят боксеры после нокдауна. Потом он медленно повернулся и направился к «Трем петухам».

Ветлугин спиной и затылком ощутил его тяжелый взгляд. Он заметил, как бармен суетливо заспешил наполнить «гинессом» большую кружку. Тип молча поднял ее и, никак не реагируя на вопросительный взгляд толстяка, направился к Ветлугину. Он устало опустился на стул и уставился ему в лицо где-то на уровне подбородка. И ничего, кроме безразличия, не выражали его потухшие, мутно-серые глаза. Хрипло, как бы вытягивая из нутра звуки, произнес:

— Извините, мистер Ветлугин, что заставил вас долго ждать.

Ветлугин понял, что перед ним Десмонд Маккун.

— Хорошо, что мы все-таки встретились, — попытался съязвить.

Маккун никак не отреагировал. Молча достал несколько листов, тиснутых в типографии, но очень бледно, в ряде мест почти не пропечатанных. Коротко бросил, как приказал: «Посмотрите». А сам поднял кружку и глубоко заглотнул вместе с пеной — густой и белой, как сметана, чуть ли не половину ее дегтярного содержимого. Вздохнув и выдохнув, вылил в себя остатки «гинесса». После этого встал и направился в дальний конец стойки, к бармену. Принялся что-то тихо рассказывать. А бармен все в большем ужасе таращил на него глаза.

Ветлугин быстро просматривал листы. Это, собственно говоря, были бюллетени Бюро информации, посвященные Шину О’Хагэну. В первом излагалась история его ареста, неправедного судилища и ужасов заключения в спецбараке номер четыре. Второй бюллетень открывался фотографией Шина О’Хагэна на железной кровати в накинутом на плечи темно-сером одеяле, похожем на рубище нищего. Изможденное лицо с заостренным истончавшимся носом, с черными круглыми впадинами, в которых из-за плохой печати даже неугадывались глаза, с провалами щек, — это лицо походило на анатомический череп, хотя и в обрамлении длинных прямых волос. И все же благодаря торчащему носу в этом лице-черепе можно было отыскать сходство с Ежиком! Да, выходило, с его младшим братом, с Патриком! В этом бюллетене бывший узник Мейз-призон рассказывал о своих протестах и голодовках. В частности об общем протесте заключенных блока «Эйч», когда они отказались носить тюремную одежду и сидели в камерах голые, заворачиваясь лишь в одеяла.

Третий бюллетень состоял из беседы Десмонда Маккуна с Шином О’Хагэном. Ветлугина поразило то, что свои разоблачения политики Лондона в Ольстере О’Хагэн начал со старинной ирландской поговорки: «Не бойся рогов быка, не бойся копыт лошади, бойся улыбки англичанина». И на протяжении своих ответов умело и логично обыграл эту «коварную улыбку», объясняя политические зигзаги и эквилибристику «умников» с Уайтхолла. Ветлугин искренне радовался, вчитываясь в его ответы, как радовался бы любой другой журналист, обнаруживший что-то неожиданное и важное: Шин О’Хагэн оказался умным и проницательным полемистом.

«Ну что ж, основной материал в руках, — говорил себе повеселевший Ветлугин. — Осталось самое малое: хоть трехминутная встреча с самим О’Хагэном. Хотя бы минутная! Факт личного общения. Маккун должен понять...»

Ветлугин положил бюллетени на стол. Десмонд Маккун сразу это заметил. Он, не торопясь, вернулся к столику, неся две полные кружки «гинесса». И опять утомленно, тяжело бухнулся на стул.

Теперь Ветлугин ясно видел, что это очень усталый человек. И теперь Десмонд Маккун не казался ему ни пугающим, ни мрачным. Наоборот: только теперь Ветлугин стал понимать, какую изнурительную, ответственную и крайне опасную работу выполняет он.

Те, на другой стороне, конечно, не хотели бы публичных разоблачений. Конечно, они следят за деятельностью бюро. За его деятельностью. И, конечно, сделают все возможное, чтобы ее прервать. Выходило: Десмонд Маккун играет со смертью. И конечно, прекрасно сознает, чем это может кончиться лично для него. Но в нем не заметно страха. Никакого страха. Лишь усталость. Видно, ему уже достаточно пришлось пережить и через многое пройти. Но неужели ныне он живет с сознанием, что ничего страшнее уже быть не может? Неужели ему и смерть не страшна?

Так думал Ветлугин. Но спросил о том, что было ему важнее всего сейчас, — об интервью с Шином О’Хагэном. Он сказал:

— Мистер Маккун, мне необходимо — поймите! — хоть на пять минут повидать Шина О’Хагэна.

— Это совершенно невозможно, — ответил Маккун, опустив голову.

— Но почему же? Я все понимаю, — настаивал Ветлугин. — Я знаю, что Шин О’Хагэн болен, что он истощен, немощен. Но для живого впечатления, — поймите! — хоть на минуту, а?

Десмонд Маккун поднял на Ветлугина печально застывшие глаза. Лицо его выражало скорбь. Он глухо произнес:

— Шин О’Хагэн мертв.

— Что?! — воскликнул Ветлугин и почувствовал, как бешено запульсировала кровь в висках, а сердце болезненно сжалось.

— Он умер, когда вы уже были здесь, — хрипло пояснил Маккун. — Похороны — в воскресенье. Мы будем хоронить его с почестями. По нашей республиканской традиции. С флагами. — Маккун насупился, помолчал. — Мы его смерть не простим, — твердо пообещал он.

«Вот оно что, — угнетенно думал Ветлугин. — И черный джентльмен, и слезы Ежика... Как бывает в жизни!.. Разве такое придумаешь?.. И как все мы едины в этом мире!.. Разве я теперь иностранец здесь? Разве я не причастен к их судьбам и случившееся не полоснуло и мое сердце?..»

— Скажите, почему они его освободили?

— Они не хотели, чтобы он умер там, в Мейз-призон, — ответил Маккун.

— Шин О’Хагэн был безнадежен?

— Да.

— Он знал об этом?

— Да.

— Почему вы не пускали к нему отца?

— Это совсем не так, — твердо сказал Маккун. — Этого не хотел сам Шин. Он знал, что отца угрожают убить. Он боялся за него.

— А мальчик? Его зовут Патрик?

Десмонд Маккун удивленно поднял брови.

— Да, — ответил коротко.

— Простите, но почему Шин О’Хагэн хотел постоянно видеть младшего брата рядом?

Маккун пожал плечами.

— Мистер Маккун, кто был джентльмен в черном?

— Пастор.

— В самом деле пастор? Мне он показался чересчур молодым.

— Это был пастор, — раздельно произнес Маккун и нахмурился, давая понять, что продолжать эту тему бесполезно.

— Скажите, Шин О’Хагэн не оставил дневника, завещания?

— Сегодня утром он написал записку. Я думаю, что это можно считать его политическим завещанием.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо листок бумаги, на которых обычно пишут письма. Протянул со словами:

— Можете публиковать.

Писалось очень слабой рукой, буквы прыгали, корячились, но предсмертная мысль Шина О’Хагэна была спокойной и ясной.

«Я очень хочу жить, но дальше бессмысленно себя обманывать: я умираю. Я оставляю с вами свою надежду. Я ухожу от вас с верой, что настанет день и наши младшие братья увидят Ирландию объединенной и социалистической.

Шин О’Хагэн»

— У вас есть еще вопросы? — мрачно спросил Десмонд Маккун после того, как в тягостном молчании они допили «гинесс».

— Нет, мистер Маккун. Спасибо.

— Тогда извините меня, мистер Ветлугин. У меня еще много дел. — Он поднялся. Почти официально заявил: — Мы надеемся, что вы напишете правду о жизни, мучениях и смерти нашего товарища Шина О’Хагэна.

— Без всякого сомнения, мистер Маккун, — сказал Ветлугин тоже почти официально и тоже стоя.

Десмонд Маккун протянул руку. У него была широкая, вялая ладонь и такое же вялое, усталое пожатие.

— До свиданья, мистер Ветлугин.

— До свиданья, мистер Маккун.

— До свиданья, — кивнул Ветлугин бармену.

Кроме них троих в пабе уже давно никого не было. Ветлугин подумал, что Десмонд Маккун из вежливости проведет его до выхода. Но тот оставался неподвижным в той же странной позе: на подкошенных ногах, чуть подавшись вперед, с обвислыми тяжелыми руками. В позе изнуренного, очень усталого человека, будто после нокаута.

«Но он стоит! Все равно стоит! И никто и ничто не заставит его упасть, а значит, и отказаться от борьбы!» — подумал Ветлугин.

В глубокой задумчивости Виктор Ветлугин брел по Фоллс-роуд в сторону армейского чек-пойнта, за которым начинался центральный Белфаст.

Безумный ветер нападал на него сзади, сбоку, спереди. Ветер и впрямь в этот день безумствовал. Он дул то сверху, придавливая плотные тучи к крышам домов, выжимая из них холодные ливни. То начинал нестись по земле, плутая по улицам, и вдруг возносился вверх, стремительно продырявливая толстую ватную хмарь и открывая туннели для солнца. Теперь же он буйствовал во всех направлениях, раздирая в клочья сизо-серую тучность и напористо гоня дымные обрывки по руслам улиц в сторону моря. И казалось, что в этой неудержимой свирепости безумному, буйному ветру вовсю помогает возбужденное, растревоженное светило, которое с остервенением прорывалось в большие и малые проемы, пробитые сквозь небесный бетон. Оно слепяще било лихорадочным, белым светом по уставшему от мрака городу, и было что-то нездоровое и тревожное во всей этой небесно-ветреной катавасии.