Валерий Рогов – Гербовый столб (страница 56)

Алые язычки — алые крылья. Как бы красиво Толик парил над белесой гладью моря! Вот он взвивается, делает круги, кружит над Ялтой, скользит вдоль берега. Как архангел. Как серафим... Какие хорошие стихи передавали по радио. Поэта Александра Блока. Слова прямо летели ввысь. Как невесомые пушинки, как осенняя паутинка. Там красиво сказано: серафим летящий распростер крыла. А мне Толик виделся. А что? Чем Толик не серафим? Он чистым ушел, безгрешным. Точь-в-точь по божеской легенде. Но дело разве в этом? Он мечтателем был, светился мечтой. Он хотел человека летающим сделать. С крыльями. Разве смешно?. Не‑е‑т, все правильно. Ну, скажем: когда-то изобрели велосипед. Потом автомобиль. Все это теперь обычное. Ну, вот: надо так же по-обычному летать. Разбежался — и полетел!

Неужели добьются? Неужели Толик вдруг бы да и добился? А что? Он бы мог...

Улыбается благостно, воспоминательно.

Потащил их с Володей Греком в горы, на озерцо. Весной, в самое пробуждение. Показывал жучков, как-то их называл, но разве запомнишь? Да и разве в этом важность? Важность в том, что жучки эти — такие черненькие бугорки — не только по земле бегают, по воде плавают, ныряют и под водой не хуже лягушек или даже рыб носятся, а главное, когда им нужно, взлетают и летят, как настоящие шмели или те же мухи. Раскрывают свою черную скорлупу, выпускают слюдянистые крылышки и ж‑жи, понеслись по воздуху. Удивительно! А ведь сколько раз видели, но никогда не задумывались. А Толик говорил: почему же и человеку не быть таким? Вот о чем он мечтал! Странно как, а? В самом деле: удивительно мудро в природе! Ну зачем этому жучку еще и летать? А он летает! Все может... Нет, в голове не укладывается. Мудрено. Но откуда же так? Сколько в школе разъясняли про эволюции, превращения. И непонятно осталось, и потом не прояснилось. Потом и не думали — война. Впрочем, нас и не учили думать. Учили принимать все так, как есть, и делать, как сказано. Хорошо будешь делать, в почестях заживешь. А что там да почему, какие еще жучки с пташками, какие еще предсказания — чушь, мистика. Какой еще Бог, когда нам сам черт не страшен. Сами в чертей превратились, на войне-то. Какой вздор в голову лезет, черт-те что...

А Толик? Он, конечно, и о жучках думал, но мыслил-то о другом. Мечтал! Нет, разве мы ему не поверили? Поверили! А потому, что представить можно! До чего же он додумался? Дух захватывало, когда изображал. А ведь совсем просто! Потому что сделать можно. Значит, так? Идея реактивных крыльев. Сложил их вверх, как ракету, дал газку и взлетел. Крепятся они как бы на пирамиде, чуть срезанной. Ну это и человеку удобно. Взлетел, крылышки распластал и пари. Хочешь, газку поддай. В общем, летай сколько хочешь. Тут уж и с горы незачем бросаться...

Вот о чем мечтал наш Толик, серафим наш краснокрылый... Эхма, чувствительный стал... Но не стыжусь слез... чего уж теперь?

— Здравствуй, Толя. Рыбку ловишь? — буркнул кто-то сбоку.

Взглянул: Володя Грек. Невыспавшийся, небритый, лицо опухшее. Припух даже большой горбатый нос, чуть скошенный набок. В меланхолических навыкат глазах — вселенская тоска. Ему бы, конечно, опохмелиться. Сказал тихо:

— Садись. Посидим.

Около его ног нетерпеливо взвизгнула верная Володина подружка — Веста. Это была красивая сука из породы спаниелей: черно-серая, вислоухая с понятливейшими глазами. Она, зачастив хвостом, тонко взлаяла, как бы жалуясь.

— Ну чего ты, Весточка? Что случилось? — гладил ее Вдовин. «Вав, вав», — жаловалась та. — Чего случилось, Володя?

— А-а, опять, — махнул тот рукой, опускаясь на корточки. — Опять не пустила, понял! Женщина — сто чертей! Разоралась: нажрался и спи с собакой! А у самой полон дом торговок, понял? С Кировоградчины наехали. Ну, я опять с Вестой в сарайчике. Она тебе жалуется, понял? А ты, Толь, как — опять за рулем?

— Да. В два часа повезу гостей в Симферополь. К поезду...

— Чего в такую рань сегодня?

Рассказать ему, что ли? Или уж в себе таить? Ему можно: он болтать не станет.

— Бессонница мучает, — говорит Вдовин. — Сны снятся. Всякие гады являются. Прямо кошмар. Как живые, веришь ли?

— Кто же, Толя?

— Один гад, власовец. Помнишь, я тебе рассказывал? Который наши два танка сжег? Ты меня еще спрашивал: когда я на легковушку пересел?

— А-а, это тот, который фаустпатронами стрелял, — скучающе вспоминал Грек. — А мне сны не снятся. Ничего не снится. Сразу засну, и уже утро, понял?

— Это хорошо. А я, понимаешь, никогда не боялся, а тут страшно бывает. Знаешь, их эсэсовцы цепями приковывали. В бункерах-дзотах. Как зверей. Они и зверели: все одно смерть. Злее самих фрицев дрались. От отчаяния. Ну вот. Этот гад два танка сжег. Я когда прибежал в бункер, там уже пехота толпилась. И один усатый дядька спрашивает того: ты чего же, сволочь, против своих-то? А он забился-в угол, смотрит злобно и цедит: «Стреляйте! Все равно ненавижу». Ну я сгоряча и всадил в него.

Вдовин помолчал.

— Понимаешь, у нас-то пятеро обожженных. Этот самый фаустпатрон — он же термитный. Так и прожигает броню. Один экипаж почти весь сгорел. Молоденькие оказались: не знали. Понимаешь? — Опять помолчал. — Ну вот: я и прикончил этого гада. Но не сразу. Голова у него упала, а сам еще живой, на руку опирается. А из-под рукава — черного, фашистского — дымит струя крови. А на руке, вижу, синим выколото: Ваня, 1922 г., Ростов н/Д. Ну вот. А усатый, значит, сплюнул и презрительно говорит: «Эх ты, герой». И всем: «Пошли, ребята, подальше от греха». А я, значит, один на один с этим убитым. А он, гад, еще не совсем мертвый. Думаю: дострелить? Но рука уже не поднимается. А этот самый Ваня из Ростова, предатель, вдруг голову поднимает, смотрит на меня, плача, — в глазах слезы, и хрипит: «Убил... убил».

Вдовин вздохнул. Молчит. Потом опять, как бы оправдываясь:

— За самоуправство, ты ведь знаешь, меня к третьей «Славе» не представили. Ну, да ладно, я ведь не об этом, я о другом. После войны он, бывало, приснится. Даже не сам, а рука его в крови, с наколками. У меня в Ростове друг после войны поселился, все звал в гости, а я, понимаешь, никак не могу ехать. Ну, а потом все забылось. И вдруг в эту ночь вновь явился. Весь как наяву. Как ты передо мной. И говорит: «Зачем убил?» И еще нагло усмехается. Зажился, говорит, сука, на этом свете. Ты понял, Володя? Вот какое дело. К чему бы это?

— А к чему? Бессонница, Толя. Думаешь много. А ты заливай думы, гаси. Ничего не приснится. Никто не явится. Точно, сто чертей!

И зачем он ему рассказал? Разве ему понять?

— Ты послушай, Толя, — продолжал Володя Грек, неотвязно думая о своем. — Ты знаешь, что про меня Ленька Жмот болтает? Я убью его, Толя. Жмот — плохой человек.

Для кого Жмот, для кого Баечник, но личность одна и та же — Леонид Семенюк. Жмот его прозвали оттого, что рвач и левак. Семенюк считает день неважным, пусто прожитым, если не сорвет четвертак. Все знают — сам похвалялся, что у него в бумажнике меньше двухсот не бывает: мало ли какой дефицит подвернется. Но попроси рубль — откажет; соврет, что только вот до копейки потратился. У него двухэтажный дом с несколькими верандами: за сезон тысячи огребает. Очень гордится своим особняком. А с поздней осени до весны совершает налетные рейсы в Москву на собственном «универсале». Вроде бы навещает своих летних постояльцев. Как бы гостит. А на самом деле товар возит: виноград ли, яблоки, мед, орехи, сало. Или даже помидоры, сладкий ялтинский лук. Товар оптом скупает — или в совхозах, или у тех, с Кировоградчины, для которых дом тетки Шуры давно превратился в постоялый двор. Богатеет Семенюк. Жена его месяцы, можно сказать, «прописана» в Москве на Черемушкинском рынке. Возгордилась, уже считает себя москвичкой. А в общем-то истово помогает ему молотить деньги. Семенюки знают, чего хотят.

Володя Грек продолжает жаловаться Вдовину:

— Мою Весту оскорбляет, Толя. Веста, говорит, моей женщине — сто чертей! — сцены ревности закатывает. Мол, Веста спрашивает женщину: кто настоящая жена? Ты понял, Толя? Слышал? Он же злой человек, Толя. Правда?

— Знаю, — бурчит Вдовин.

Да, Семенюк — сытый, спесивый. Самодовольный. От сытости и самодовольства безнаказанно глумится над безответным затурканным Володей. Убьет Папандопулло Семенюка?.. Куда уж там! Смотреть в его сторону боится. А врезал бы разок по гладкой роже, небось прекратил бы хохмочки.

Однако врет Семенюк — заслушаешься. Красиво врет, ничего не скажешь. Вот и эта история — про Весту и тетку Шуру: все в гараже до слез хохотали...

«Везу, значит, нового хозяина. А он меня спрашивает: что, говорит, Леонид, товарищеский суд собирают? Не знаю, говорю, Андрей Трофимович. Ну как же, говорит, будут разбирать дело о двоеженстве вашего слесаря-ремонтника. Вот те раз! — удивляюсь. А он: очень некрасивая история».

— Гха-а...

«В чем же дело, интересуюсь, Андрей Трофимович? Честно признаюсь, говорит, не особенно вник в суть. Секретарша на ходу рассказала: мол, приходила старая больная жена этого самого слесаря — как его? Подсказываю: Папан-до-пулла. Ну вот: Панад-популла. Что за фамилия? — возмущается Андрей Трофимович. Греческая, объясняю. Ну ладно, говорит. Значит, жаловалась, вся в слезах, рыдает. Этот самый — как его? Папан-до-пулла, повторяю. Ну вот, этот самый Панад-популла завел себе молодую сучку, которая каждый день является в дом и закатывает сцены ревности старухе. А на днях даже покусала ее. Можешь себе представить?»