Валерий Рогов – Гербовый столб (страница 46)

Когда-то — да, двадцать лет тому назад — за столиком этого углового окна он увидел свою старшую дочь Ольгу с молодым человеком. Он обрадовался неожиданной встрече, подошел к окну и постучал в него щелчками. Ольга была невероятно смущена и растеряна. Он и сам растерялся от непонятной ненужности своего поступка и, улыбнувшись, помахал им рукой.

Каждый раз, выходя из подземного перехода и взглянув на это окно, Гридунов ощущает неловкость той встречи. Но это воспоминание не будит в нем досаду, наоборот, ему становится весело и радостно. И именно в эти минуты отступает гнетущая усталость прошедшего дня.

«У каждого — своя жизнь. Да, у каждого свой нехоженый путь в жизни», — думает он.

Дальше, за желтым зданием «Интуриста», начинается старый Московский университет. У его начальной глухой стены с огромным барометром, за автоматами газированной воды стоят телефонные будки. Гридунов вспоминает, что сегодня не разговаривал с младшей дочерью — Леночкой. Он заходит в крайнюю будку и, повесив портфель на железный крючок, набирает номер квартиры в Дегунино. К телефону, как правило, подбегает пятилетний внук Саша, который тут же передает трубку маме — он торопится спать. «С Леночкой, — думает Гридунов, — у меня почему-то бо́лышая доверительность, чем с Ольгой». Они говорят минут пять. Он узнает, что у них случилось, интересуется, не нужна ли его помощь.

Выйдя из телефонной будки, неизменно Константин Александрович смотрит на противостоящий Кремль, и сердце его наполняет гордость за далеких предков.

Но мысли о предках сменяются мыслями о потомках, и уже через мгновение он вновь думает о дочерях, о близких ему людях. Когда Ольга привела в их трехкомнатную квартиру на Смоленской площади мужа, Володю Черкасова, младшего научного сотрудника, им отдали его кабинет. В своем домашнем кабинете он, правда, никогда не работал. После войны допоздна задерживался в министерстве. Эта привычка в нем укоренилась. Когда он работал в министерстве, он вообще часто являлся домой утром.

Помнится, каждое утро, на заре, в генеральской форме — тогда для всех ведомств ввели военного образца форму, а работать постоянно приходилось и ночью — вышагивал он из министерства по Садовому кольцу, а сзади, метрах в двадцати, катил его персональный «ЗИМ». Так было положено. Он знал в лицо всех дворников, и они непременно козыряли ему...

Да, домашний кабинет ему был не нужен. В нем, ссорясь из-за стола, занимались дочери. Потом за этим столом просиживал ночи напролет Володя, пока на столе не появились бутылочки, соски, вата, мази. У Оли и Володи родился сын. Его внук — Коля...

Леночка вышла замуж через два года после Ольги. Со своим мужем Сергеем Красновским они поселились в гостиной. «Сколько в нем ненужного, наносного, чепуху постоянно несет, — раздраженно думает о нем Гридунов. — Разве на все его вопросы ответишь?..»

Тогда-то и было принято решение об обмене. Так им с женой досталась тринадцатиметровая комната на третьем этаже краснокирпичного дома по улице Мясковского. А дочери поселились в однокомнатных квартирах...

Четыре года назад, разболевшись, умерла жена, Клавдия Федоровна. «Говорят, что я сильно сдал, — думает Гридунов. — Как же тут не сдать!» Сердце начинает щемить, наползает тоска. Он сердится: «Чертова сентиментальность!.. Очень жаль, что она раньше меня...» И он еще больше сердится: «Нельзя распускать себя! Главное — не останавливаться! Надо, наконец, закончить преступно затянувшееся — да, уже тридцать лет! — экономическое исследование. Вернее, книгу размышлений об экономике отрасли. Обязан!» — ругает себя он.

Гридунов проходит мимо низкого и узкого каменного входа в сквер перед университетом. «В такую карликовую арку по одному только и пройдешь, как и в науку», — заключает он, но уже успокаиваясь. И тут он опять вспоминает младшую дочь и думает о ее противоречивых взглядах, неубедительных отрицаниях, легковесных восхищениях, совершенно неустойчивых вкусах — о том, чем она живет. И все под влиянием этого самого Красновского... Он не признается себе, что любит ее все-таки больше старшей. Хотя знает почему: она непосредственнее, откровеннее, ласковее и в ней нет и следа жесткой рациональности Ольги, той рациональности, которая есть в нем и которая пришла к нему с опытом и годами.

Гридунов с легкостью вспоминает, как на первых курсах университета Леночка любила убегать с субботнего вечера, предварительно позвонив ему на работу и «убедительнейшим образом» попросив «сделать превеликое одолжение» и покатать их, то есть ее и подружек Катю и Веру, по ночной Москве.

— Это так восхитительно, папка! — говорила Леночка. — Будь человеком!

И он «был человеком» и ждал их в машине в одиннадцатом часу на улице Герцена напротив клуба МГУ. Леночка и подружки выбегали из клуба и, забыв об уличном движении, со всех ног, как будто наперегонки, бежали к «Волге», заливисто хохоча. А в дверях клуба появлялись растерянные мальчишки, и среди них уже был этот самый Красновский.

Обычно они ехали на Ленинские горы и смотрели на огни Москвы. Действительно, это были восхитительные поездки. Но скоро Леночка и подружки перестали убегать от своих мальчишек...

Когда он доходил до улицы Герцена с ее непрерывным автомобильным движением и затем опять шел мимо университета, но уже смотря под ноги, с неожиданностью для себя открывая абстрактные рисунки на тротуаре («можно вешать в модерн-холле»), и вдруг замечал, что тени от фонарей лежат под ногами, как поваленные бревна, и через них хочется перешагивать, он никогда не знал, о чем он думает в эти минуты и, проходя угловой дом Приемной Верховного Совета СССР, и опускаясь в пустой, сырой переход под проспектом Калинина, и лишь выйдя к геометрическому зданию Библиотеки имени Ленина, он радостно выстраивал в слова овладевавшие им мысли.

С каким наслаждением он сидел бы сейчас в научном зале, обремененный лишь одной заботой — побыстрее закончить свою книгу по экономике. За всю жизнь он лишь несколько раз бывал здесь, в библиотеке, и то очень ненадолго и всегда не мог сосредоточиться на нужных ему книгах, а брал их десятками и просматривал, просматривал, восхищаясь громадностью мыслей, в них заложенных, и все это были книги не по его проблеме, а из других областей знания. По своей же экономике он заказывал книги через их научно-техническую библиотеку, и сейчас два увесистых тома лежали у него на работе, запертые в сейф.

Если бы в свое время он избрал для себя научный путь, когда в конце тридцатых годов его выдвинули директором научно-исследовательского института, когда он уже написал диссертацию, но так ее и не защитил, потому что его опять вернули на работу в министерство, где уж он, конечно, никак не мог найти времени для завершения исследования. Потом война, и он совсем отошел от своей темы, возвратившись к ней после Победы, но уже не собираясь защищать диссертацию, которая, кстати, была утеряна во время переезда семьи в Куйбышев. Возможно, если бы он поторопился еще в институте получить научное звание за незаконченное исследование («Нет, нечестно я никогда не поступал и властью не злоупотреблял»), то его оставили бы в науке и теперь он, по крайней мере, был бы уже доктором экономических наук, профессором, а может быть, и академиком, как его лучший и единственный друг Миша Коржицкий.

«Впрочем, даже в старости человек не уверен, правильные ли принимал решения, — думает Гридунов. — Это только кажется, что ты поступал неправильно и выбирал не лучшее для себя. Человеку очень многое хочется познать и очень многого достичь. Но это всегда выше его сил и возможностей. Поэтому и не получился из тебя академик, — подшучивает он над собой. — Зато стал ты вроде бы начальником штаба отрасли, и от твоего мнения, твоих заключений менялся и продолжает меняться облик страны, писалась и продолжает писаться история ее промышленности, а следовательно, и история времени, в которое ты живешь. И не надо никогда сожалеть о прожитом», — твердо говорит он себе.

Различные заботы и различные воспоминания волновали Гридунова по пути с работы домой. Когда он шел мимо нового и старого зданий Библиотеки имени Ленина, а затем по старинной Волхонке, то всегда был погружен в свои думы, и ничто внешнее не отвлекало его внимания. Иногда, когда ему не хотелось думать о служебных делах или о своей ненаписанной книге, он с удивлением взглядывал на Музей изобразительных искусств и с не меньшим удивлением вспоминал, что ни разу в нем не был и, самое удивительное, никогда не испытывал острого желания посетить его. Еще где-то в далекой молодости он ограничивал свою жизнь деловыми интересами и, вечно сосредоточенный на них, не отвлекался для восприятия огромного мира искусства, который, как казалось ему, только размагничивал бы, и, кроме всего прочего, он не верил, что этот вымышленный мир мог дать пищу его логическому уму, а если не мог, то он сознательно его не хотел.

Тогда же, в той самонадеянной молодости, он и спорт исключил из своей жизни. Но на бассейн, который соорудили на месте Храма Христа Спасителя, — «Эх, какой просчет допустили!» — он смотрел с тоской и горечью. Спорт он любил и когда-то был первым игроком институтской волейбольной команды. Но он во многом себя ограничивал с сознательной строгостью, считая это проявлением силы воли. И он был тверд в этом своем проявлении, очень тверд.