Валерий Пылаев – Волков. Маскарад (страница 12)

— Да нету там ничего, Антон Сергеевич, — тихо проговорил я. — Ничего хорошего — уж точно.

И, пожалуй, даже ничего интересного. Просто мертвый город, который я без особого труда описал на паре листов бумаги. И вряд ли мой корявый отчет так уж сильно отличался от тех, что положили его величеству на стол уцелевшие члены экспедиции. Той самой, единственной, которая вообще вернулась.

Привычная архитектура Петербурга, истлевшие остовы автомобилей, асфальт, заросли и нечисть всех сортов и калибров. Унылый пейзаж, следы цивилизации, какие-нибудь хранилища, в которых вполне могло уже и не остаться ровным счетом ничего полезного. Мертвый мир, населенный плотоядными тварями, которые лезут оттуда сюда. И больше ничего.

Впрочем… нет, не совсем. Было еще кое-что. То, о чем я не стал ни говорить Дельвигу, ни даже писать в рапорте. Во-первых потому, что был не так уж уверен и вполне мог и ошибиться. А во-вторых одно-единственное предположение, пусть даже и не подтвержденное весомыми доказательствами, непременно изменит… многое.

Слишком многое.

Я действительно не встретил в мире за Прорывом ничего примечательного. И даже гигантский летун, способный в один присест проглотить целую роту солдат, по сути был лишь еще одной разновидностью местных уродливых хищников. И обнаруженные мною в подземелье мертвые Упыри ничем не отличались от тех, что бравые георгиевцы отстреливали на улицах Петербурга.

Но странные следы рядом с ними, похоже, все-таки оставила нога человека.

Глава 11

Один час нормального здорового сна — это на самом деле не так уж и мало. Два часа — тот минимум, который способен дать возможность как-то прожить день до вечера. Три восстановят силы… ну, скажем, почти целиком. А четыре, с учетом сложившихся обстоятельств — вообще чуть ли не роскошь.

Судя по коротким теням на полу, я проспал не меньше шести. А значит, просто обязан был чувствовать себя бодрым, свежим и наполненные энергией даже чуть выше краев. Но на деле… нет, тело залечило нештатные отверстия и срастило все сломанные ребра до единого. Пожалуй, даже быстрее, чем я справился бы в своем прежнем мире.

А вот разум будто и не отдыхал вовсе. Я никогда не считал себя особо впечатлительным, однако вчерашние приключения все-таки выбили меня из колеи. Видимо, поэтому я чуть ли не на всю ночь вернулся обратно, в мертвый город по ту сторону Прорыва. Сначала прятался от парящего в небе чудища размером с пассажирский лайнер, потом отбивался от полчища кровожадных Упырей. Тварей было немыслимо много: они заполнили Дворцовую площадь целиком, загнали меня к подножью Александрийской колонны и набросились со всех сторон одновременно. Наваливались на плечи, цеплялись когтями за одежду, кусали, били, рвали на части… Только на этот раз рядом не оказалось Ивана, способного одним взглядом обратить зубастых в обожженные куски мяса.

А в конце концов я сам превратился в охотника. И гонялся по подземельям и неожиданно опустевшим улицам за человеком в истлевшей форме штабс-капитана. И почему-то никак не мог поймать, хотя тот двигался грузно и неторопливо. Почти шагом — и при этом за каждой лестницей, за каждым поворотом в мгновение ока отрывался на полсотни метров. И мне приходилось снова мчаться, спотыкаясь об обломки кирпича. Я подбирался чуть ли не вплотную, хватал за плечо с колючими звездочками на погоне, разворачивал… Но штабс-капитан с каким-то немыслимым проворством ускользал, и все начиналось заново. Я так ни разу и не увидел его лицо.

Однако почему-то точно знал, что оно окажется знакомым.

И даже сейчас, когда я обнаружил себя в залитой полуденным солнцем спальне, сон не спешил уходить. Упрямо и настойчиво держался до последнего, цепляясь за каждую неровность на стенах и норовя подсунуть зрению мертвые остовы домов и туман вместо обоев и белоснежной лепнины под потолком. И я еще несколько мгновений чувствовал, как кожу слегка покалывает крохотными кусочками пепла, который висел в воздухе неведомо сколько лет и почему-то так и не улегся окончательно.

Мертвый мир держал крепко, и окончательно исчез, только когда я услышал голос той, кого там уж точно не могло быть.

— Проснулся, наконец. — Вяземская осторожно прикрыла за собой дверь и шагнула к кровати. — Я уж думала, ты так до обеда и проваляешься.

— До обеда… — задумчиво повторил я. — А со скольки?

— Да я уж сейчас и не скажу так. Антон Сергеевич ночью привез. Черного всего, только глаза видны… и те красные. Я думала тебя в ванну сразу, а ты вообще уже будто ничего не видел. — Вяземская едва слышно хихикнула. — Зыркнул из-под бровей, поднялся — и упал. Прямо как был, в одежде, только ботинки снял.

— Ага, припоминаю… В одежде, значит? — Я на всякий случай даже чуть приподнял одеяло, чтобы взглянуть на собственный подозрительно обнаженный торс. — Это меня ты распрягала? Или из домашних кто?

— Сама, сама. — Вяземская уселась на край кровати. — А ты и не проснулся даже. Удивительно, как вообще живой остался! Ободранный весь, ребра поломаны, в боку дырка… Штыком ткнули?

— Прутом чугунным. — Я провел пальцами по коже там, где еще вчера зияла смертельная для обычного человека рана. — А ты меня, выходит, подлечила?

Ночные события понемногу восстанавливались в памяти, хоть и со скрипом. Видимо, последние полчаса перед отключкой я прожил, можно сказать, на автопилоте. Приехал сюда на машине с Дельвигом, поднялся в спальню и, посмотрев на всех сердитым звериным глазом, рухнул и тут же уснул без задних ног. После чего был осторожно раздет и получил медицинские услуги по высшему разряду.

Его преподобие, как человек с церковным саном, ни в коем случае не должен был способствовать разврату и везти молодого мужчину ночевать в дом к незамужней девице. Но как офицер и капеллан не мог допустить, чтобы поручик Георгиевского полка остался без надлежащей помощи.

А это уже другое — надо понимать.

Вяземская продолжала что-то негромко щебетать. Кажется, рассказывала про мои страшные раны. Или даже ругала за неосторожность и просила больше так никогда не делать. Я не стал слушать. Сгреб ее сиятельство в охапку, опрокинул на кровать и с сопением ткнулся лицом в вырез шелкового халата. Разумеется, это тоже было вопиющим и немыслимым нарушением великосветского этикета, но мне почему-то вдруг стало нужно срочно, прямо сейчас проверить, что все это по-настоящему.

Что я действительно вернулся в привычный живой мир и открыл глаза в доме сиятельной княжны, а не валяюсь на выжженом радиацией асфальте под Упыриными тушами, медленно умирая от потери крови в нескольких шагах от того места, где не так давно переливался в воздухе закрытый бравыми георгиевскими капелланами Прорыв.

Вяземская пахла… пахла собой. Никаких духов или положенных эпохе средств для сохранения женской юности и привлекательности. Только то, что досталось от самой природы: мягкий аромат молодой женщины, которая совсем недавно проснулась и не успела даже умыться. Теплая кожа, мягкое, податливое тело, будто созданное для ласки. Глаза, губы, непослушная черная грива, в которую хотелось зарыться лицом… Нет, такое моя скудная фантазия не выдаст даже в предсмертном состоянии.

А значит, я все-таки дома.

— Ого… Вот так сразу? — Вяземская легонько шлепнула меня по плечу. — Хоть бы умыться сходил.

— Верно… извини. — Я чуть отодвинулся, разглядывая грязные отпечатки, которые оставила на ткани халата моя физиономия. — Стыдоба.

Не то, чтобы я был таким уж ярым поборником чистоты, но ложиться спать в одежде и не умывшись — последнее дело. Такое не стоит позволять себе, даже если вымотался до предела… Впрочем, если уж я едва помнил вчерашний вечер, этот самый предел наступил куда раньше, чем Дельвиг довез меня сюда.

— Сейчас велю набрать горячей воды. — Вяземская аккуратно освободилась из моих объятий и чуть подтянула поясок халата — видимо, чтобы не выходить к прислуге совсем уж в непотребном виде. — А завтрак пусть подадут прямо сюда.

— Хочешь, чтобы вся прислуга наблюдала нас в неглиже? — усмехнулся я.

— Боюсь, они уже не раз наблюдали и не такое. — Вяземская уселась на кровати ко мне спиной и, повернувшись, подмигнула. — Так что если вы, сударь, изволите беспокоиться о моей репутации, боюсь, уже слишком поздно. Она загублена окончательно и бесповоротно.

— Ну прямо уж бесповоротно, — буркнул я. — Тебя здесь любят. Вряд ли хоть кто-то станет болтать или…

— Да к черту все эти пересуды! — Вяземская протянула руку и взяла с тумбочки у кровати костяной гребень. — Знаешь, я даже рада, что все закончилось. Теперь нам можно больше не прятаться.

— И все же не следует забывать об осторожности. — Я откинул одеяло и уселся. — Меншикова еще не поймали, и вряд ли он оставит тебя в покое.

— Но ты ведь меня защитишь? — Вяземская игриво опустила голову мне на плечо. — К тому же у столичной знати сейчас найдутся дела поважнее, чем обсуждать чьи-то там амурные похождения. Такое ощущение, что Петербург готовится чуть ли не к войне.

— С кем? — вздохнул я. — Или аристократам не терпится поскрее поделить достояние опальных родов?

— Хотела бы я сама знать, что вообще происходит. — Вяземская провела гребнем по волосам. — Но курьеры и посыльные идут один за другим еще со вчерашнего вечера. Все балы и торжества отменили чуть ли не до самого Нового года.