Валерий Пылаев – Сыскарь с того света (страница 15)

А во сколько?

Часов на стене у меня отродясь не водилось, вместо них уже какой год висел клыч. Так что пришлось искать хронометр по карманам сюртука, который я вчера бросил на спинку стула, да так и оставил.

Восемь с четвертью.

Это сколько ж я продрых? Выходило в полтора раза против обычного — за четыре с лишним года в сыске привык вставать затемно и просыпался обычно еще до того, как Степаныч начинал возиться во дворе.

Уже скоро Тришка с Полоцким приедут, а я… Брюки мятые, и сам не лучше.

Я заметался по квартире, собираясь впопыхах. Умылся над жестяным тазом, плеснув холодной водой в лицо, чтобы прогнать остатки сна. Брился торопливо, на ощупь, уставившись в стену над рукомойником. Зеркальце висело тут же, на гвозде.

Но смотреться в него мне сегодня почему-то не хотелось.

А голоса внизу между тем становились все громче. И я уже узнал Степаныча — тот был чем-то явно недоволен. А точнее, кем-то, явившимся ни свет ни заря. И ведь наверняка по мою душу. Разумеется, дворник вполне мог ругаться и на торгаша, и на какого-нибудь бродягу, облюбовавшего неположенное место. Однако я почему-то изрядно сомневался.

Слишком уж много за последние сутки странностей.

Я глянул во двор. Никого — только стены в четыре этажа, веревки с бельем наверху и кот на крыше напротив. На Казначейскую выходило оконце из спальни, но и на тротуаре было пусто. Значит, сражение кипело где-то за аркой, в подворотне, а туда отсюда не заглянешь.

Перед тем как мчаться вниз, я все же глянул на фонарь. Тот самый, на углу, с которым я возился в странном сне. Он стоял, где ему и положено, и, ясное дело, уже не горел: фонарщик прошел часа три назад.

Привидится же ерунда. Наверное, оттого, что перед сном с домовым чаи гонял.

Я застегнул сюртук, накинул на плечи шинель Полоцкого, уже на ходу схватил с крючка у двери фуражку и выскочил на лестницу. Спустился во двор, прыгая через ступеньки, пересек его в пять шагов и нырнул в арку.

Степаныч стоял поперек подворотни с метлой в руках. И стоял так, будто за ним не двор доходного дома на Казначейской, а крепость, которую непременно следовало защитить от врага.

Напротив дворника, заслоняя утренний свет с улицы, возвышался Тойво.

Три аршина с лишним в высоту. Степаныч, хоть и раздулся, как бойцовый петух перед схваткой, доставал ему хорошо если до груди. Чухонец стоял молча, не шевелился, только голову наклонил чуть вбок — и на лице его застыло терпение.

Такое же безграничное, как сам Тойво.

— Сказано — нельзя! — сердито повторил Степаныч и перехватил метлу так, будто всерьез собирался ею кого-нибудь огреть. — Его благородие почивают. И нечего тут бродить!

— Надо, — отозвался Тойво. Совсем негромко, но это «надо» прокатилось по подворотне, как колокольный звон. — Не могу уйти.

— Не можешь — стой, — отрезал Степаныч. — А лезть не смей! Пока его благородие не проснутся — через мой двор никто ходить не будет.

Вчера вечером Степаныч сидел у меня на кухне и косился на дверь с опаской, будто готовился в любую секунду юркнуть в щель. А сегодня стоял посреди подворотни с метлой наперевес и не думал отступать.

Домовой есть домовой. И двор — его двор.

— Степаныч! — окликнул я из-за спины. — Ладно тебе ругаться. Встал я уже.

Дворник обернулся. Глянул на меня, потом снова на Тойво, хмыкнул, но метлу все же опустил.

— Доброе утро, ваше благородие. А к вам тут… пришли.

— Вижу, — вздохнул я, разглядывая незваного гостя. — Ну чего тебе не спится, любезный? Чего приперся?

Тойво моргнул.

— Долг, ваше благородие.

— Да что ж ты никак не уймешься? — Я покосился на метлу в руках Степаныча. — Ничего мне от тебя не надо.

— Нельзя так. — Тойво насупился. —Вы выиграл. Значит — долг. Сказал буду, значит буду.

По-хорошему, то есть на обычном русском языке, чухонец, похоже, не понимал. И я уже вдохнул, чтобы объяснить ему на том наречии, что было в ходу на Сенной и Лиговке…

Вдохнул — и выдохнул, не сказав ни слова. При высоком начальстве ругаться не положено.

Полоцкий стоял у самого выхода из подворотни, привалившись плечом к стене. Шинель, фуражка, трость у ноги — его высокородие выглядел так, будто наблюдал за уличным представлением, которое ему решительно нравилось. Не знаю, когда он успел приехать, но явно еще до того, как я спустился: коляска выглядывала из-за широкой спины Тойво.

— Доброе утро, Сергей Иванович. А этот… гражданин, — мне очень хотелось сказать покрепче, еле сдержался, — опять заявился. С самого утра.

— Удивительное дело. — Полоцкий понимающе кивнул. — Я думал, и до ночи не дождется. А он вон какой терпеливый. Богатырского, можно сказать, духа господин.

Я прищурился.

— Вы знали?!

— А чего тут знать-то? — Полоцкий выпрямился, отлипая от стены, и пожал плечами. — Говорил же тебе: у особых граждан долг считай что святое. Крепче любой цепи привяжет.

Говорил. Только вчера мне казалось, что это все… так. Ну, правила, традиции, мало ли как там у нечисти принято. Что любой долг можно простить или отменить на словах. Казалось даже, что великан-чухонец, хоть и не сразу, но сообразил, что в слугах я не нуждаюсь, да и вообще…

Выходит, не сообразил.

— Ну и зачем мне вот этот? — Я мотнул головой в сторону Тойво, который стоял молча. И, кажется, старался занимать как можно меньше места, что при его размерах выходило скверно. — На цепи тем более?

— Вот уж не знаю. — Полоцкий усмехнулся, мягко, чуть ли не по отечески. — Раньше надо было думать, Петр Алексеевич. Когда с чертом в пикет садился.

— Чего ж не предупредили, Сергей Иванович?

— А предупредил бы — что, не сел бы играть? — Полоцкий прищурился. — Оставил бы его рогатым воду подносить?

И ведь крыть-то и нечем. Не тот Петр Булатов человек, чтобы при нем всякая шпана порядочных людей мучила. Ну, или порядочную нечисть. Они ж тоже граждане, хоть и особые.

— Ну и что мне с ним делать? — вздохнул я.

— Придется взять, Петр Алексеевич. Пока при коляске будет — не тащить же его к тебе в апартаменты. — Полоцкий перехватил набалдашник трости второй рукой и чуть подался вперед. — А там уж решите промеж себя, сколько его служба продлится.

Тойво едва заметно улыбнулся. Плечи чуть расправились, голова поднялась на полвершка. Он хоть и был не самого большого ума, похоже, сообразил: с начальством я спорить не стану.

Да и чего спорить-то? Все равно эту махину от меня теперь палкой не прогонишь.

— Кучер, говоришь? — Я окинул Тойво взглядом с ног до головы, вспоминая вчерашнюю беседу. Не самую, надо сказать, продолжительную. И покосился на Полоцкого. — С лошадью он, пожалуй, управится… А Тришку вашего куда девать?

— Ну, это мы сейчас вмиг решим. — Его высокородие повернулся к улице и рявкнул на всю подворотню: — Тришка!

Что-то загрохотало, коляска дернулась, и шиш тут же появился перед хозяином, прогрохотав по булыжнику здоровенными сапожищами.

— Сегодня гуляешь, — объявил Полоцкий. — Ступай.

— Гуляю, вашсокродие? — Тришка захлопал глазами. Само слово он наверняка знал, однако осмыслить происходящее почему-то не смог. Поэтому, видимо, и выпалил по привычке: — Дай копеечку!

Я думал, Полоцкий в очередной раз обойдется щелчком по уху, которое как раз кстати торчало из-под фуражки. Но вместо этого его высокородие вдруг хмыкнул, полез в карман и, порывшись, достал монету.

И не какую-нибудь, а целый гривенник — десять копеек серебром.

Тришка вытаращился. Поймал подачку прямо на лету, прижал к груди и уставился на хозяина снизу вверх — с восторгом, но одновременно и с подозрением, будто ждал, что тот сейчас передумает и отберет.

— Ну, беги уже, — буркнул Полоцкий. — И чтоб к вечеру был как штык. Не то…

Договорить он не успел. Тришка сорвался с места и понесся по улице так, что едва не потерял оба сапога. Мелькнул за углом и исчез, подхватив слетевшую с головы фуражку.

— Много дал… Напьется ведь дурак, — тоскливо вздохнул Полоцкий. И повернулся к Тойво. — Ладно. Показывай, чего умеешь.

Чухонец подошел к лошади. Та покосилась на него — сперва одним глазом, потом развернула голову и уставилась обоими. Ноздри раздулись, ухо дернулось. Я уже приготовился к тому, что каурая встанет на дыбы — попробуй тут не испугаться, когда рядом такая громадина! — но Тойво положил ладонь ей на шею.

И погладил широкой, темной, шершавой рукой, похожей на кусок гранита. Каурая замерла, снова дернув ухом, потом фыркнула, мотнула головой — и успокоилась.

— Ну, может, и ничего. — Полоцкий улыбнулся и покачал головой. — Авось не перевернемся.

Тойво походя провел ладонью по лошадиной спине и полез на козлы. Коляска скрипнула, проседая на рессорах, что-то жалобно хрустнуло, но, похоже, все-таки выдержало. А новоиспеченный кучер устроился, выпрямился и разобрал вожжи — видно было, что сидел так не раз.

— А куда поедем-то, Сергей Иванович? — Я забрался в коляску следом за Полоцким и сел напротив. — На Гороховую, может, надо? Или?..