Валерий Пылаев – Статский советник (страница 18)

Немцы вопили, топали и звенели оружием, и все равно появились из дыма неожиданно. Вынырнули в паре десятков шагов и двинулись дальше — к счастью, не в мою сторону. Так близко, что я мог без труда разглядеть их каски и серую полевую форму до мельчайших деталей. Все: портупею, знаки на лацканах, нашивки… чуть ли не гордых кайзеровских орлов на пуговицах.

Солдаты с плечистым офицером во главе шли цепью: как положено — неторопливо, с винтовками наизготовку. Один повернулся и посмотрел прямо на меня. Пялился несколько секунд, за которые я успел нашарить под пиджаком “парабеллум” и вцепиться в ребристую рукоять так, что заболели пальцы.

Не заметил — но все равно расклад получался так себе: пистолет без запасного магазина, жалкие остатки родовой магии и две чудом уцелевшие руки. Против целого отряда с собаками и наверняка еще и парой-тройкой Одаренных чинов. Я насчитал полтора десятка немцев, но за ними из пелены дыма шагали следующие. Солдаты навреняка обходили “Петра Великого” с обеих сторон. Искали выживших, но, судя по звукам, пока еще никого не нашли. То ли из всех пассажиров и команды уцелел я один, то ли остальные лежали без сознания, то ли…

Мои мрачные размышления прервал женский крик. Сдавленный и негромкий, хоть раздался он не так уж и далеко — откуда-то со стороны гондолы. Разглядеть я толком ничего не мог — мешал густой дым — зато узнал голос Гижицкой. Ее сиятельство ругалась и, похоже, еще и закатала кому-то звонкую пощечину — значит, пребывала в достаточно добром здравии. Вряд ли ей угрожало что-то серьезнее плена. А мне определенно стоило отсидеться за уютным кустом, восстановить силы и не геройствовать без надобности.

Никаких иллюзий на счет собственной способности в одиночку перебить чуть ли не роту вооруженных до зубов солдат у меня, разумеется, не было.

Нет.

Ни в коем случае.

— Да твою ж… матушку, Горчаков, — тоскливо выдохнул я.

И, скрючившись в три погибели, заковылял на шум. Ветер дул в спину и все еще нагонял дым, так что собаки вряд ли бы меня почуяли — но какой-нибудь солдат вполне мог оказаться достаточно глазастым, чтобы заметить колыхание травы и разглядеть среди густой зелени мою спину.

И все же пока что все шло хорошо: я удачно проскочил вторую цепь немцев, разминувшись с крайним буквально на десяток шагов — и направился дальше. Гижицкая больше не кричала, но зато и дым на отдалении от “Петра Великого” понемногу рассеивался — и я кое-как разглядел мелькавшую впереди белую блузку. А за ней и саму графиню, и ее конвоиров.

Гижицкую вели трое: парочка похожих, как близнецы, высоких молодых парней и третий — чуть пониже и заметно потолще. Скорее всего, офицер с “глушилкой”… а может и без нее — сил сопротивляться у пленницы явно не осталось никаких. Графиня истратила все на крики, и теперь покорно плелась между двух солдат, едва переставляя ноги.

Несколько минут я крался за ними, постепенно нагоняя и забирая чуть вправо, где траву еще не успели затоптать. Пока не увидел в сотне метров впереди машины — крыши, возвышавшиеся над полем, и знак.

Значит, дорога уже близко. А возле нее наверняка пасется еще десяток немцев, если не больше.

И шанса лучше уже не будет.

Толком не соображая, что делаю, я ускорил шаг, на ходу собирая все доступные крохи родовой магии. Ее отчаянно не хватало — только на Ход или что-нибудь способное хоть немного унять боль и шум в голове. И я свой выбор сделал.

В висках и отбитой спине стрельнуло так, что я едва не рухнул — зато теперь измученное тело двигалось куда быстрее. Я следовал за солдатами, пригибаясь и стараясь ступать неслышно, и когда между нами оставалось уже всего несколько шагов — прыгнул.

Офицер не успел обернуться. Наверное, он вообще не понял, что произошло — до того самого момента, как рукоять “парабеллума” врезалась ему в висок. Хруст треснувшей кости еще отдавался в локте — а я уже уже двигался дальше. Схватил за плечо шагавшего справа от Гижицкой конвоира и дернул на себя.

Парень оказался не из задохликов: плечистый, мощный и тяжелее меня килограмм на двадцать — развернуть его толком не вышло. Пришлось бить, как попало: снизу вверх, под челюсть затвором пистолета. Удар получился чуть смазанный, зато сильный. Зубы клацнули так, что слышно было, наверное, даже у “Петра Великого”, а “парабеллум” больно рванул запястье и отлетел куда-то в сторону.

И это меня в каком-то смысле выручило, когда третий конвоир швырнул Гижицкую на землю и сдернул с плеча винтовку. Будь в руках оружие, я непременно всадил бы в парня пару пуль, поставив на уши всех солдат в округе — а так пришлось импровизировать. Коротко выдохнув, я шагнул вбок, перехватил уже нацеленный в меня ствол и рванул на себя, одновременно выбрасывая вперед локоть.

Удар пришелся точно в зубы, и конвоир рухнул, как подкошенный. Крикнуть у него так и не вышло, а неразборчивое мычание я быстро оборвал, впечатав бедняге в горло приклад его же собственной винтовки.

— Вы в порядке? — негромко поинтересовался я, протягивая руку.

То ли от страха, то ли от самой обычной усталости Гижицкая не произнесла ни слова — только отчаянно закивала. Вид у нее был, конечно, помятый, но серьезно навредить драгоценной пленнице солдаты не успели, да и вряд ли желали. Так что я взял ее за руку и потащил за собой — подальше и от дороги с машинами, и от горящего “Петра Великого” и уж тем более от оставшихся в траве бездыханных тел. Ничего похожего на укрытие поблизости не имелось, так что мы направились прямо к темневшим в четверти километра деревьям.

— Пригнитесь, графиня. — Я закинул на плечо трофейную винтовку. — Едва ли нам стоит попадаться им на глаза.

Впрочем, бояться быть обнаруженными, пожалуй, уже не стоило: за последние четверть часа солнце успело наполовину скрыться за лесом, и поле с рухнувшим дирижаблем понемногу погружалось в темноту. Конечно, уже скоро собаки или солдаты обнаружат тела конвоиров, но уж точно не раньше, чем обшарят каждый обломок “Петра Великого” до единого.

На мгновение внутри шевельнулось что-то подозрительно похожее на стыд, но я тут же отогнал бесполезное чувство: если кто-то еще из делегации и команды и уцелел, помочь им мы было уже не в моей власти. Мне и так повезло выручить Гижицкую — и второй раз подобная удача едва ли повториться.

Лучше уж позаботиться о той, что сейчас рядом.

Выглядела ее сиятельство не так уж и паршиво — каким-то немыслимым образом ей явно досталось при крушении дирижабля куда меньше, чем мне самому. Впрочем, и опыта в подобных передрягах у нее тоже наверняка имелось немного. Она так и не удосужилась ни поблагодарить за чудесное и героическое спасение, ни вообще сказать хоть слова — только брела молча, сжимая мою руку холодными пальчиками. Вдвое медленее, чем мне бы хотелось, и я уже хотел было велеть ей выкинуть к чертовой матери совершенно не предназначенные для ходьбы по полю туфли, но передумал: даже самая бесполезная обувь все-таки куда лучше, чем шагать босиком.

А нести ее сиятельство на руках я, разумеется, не собирался.

Не знаю, сколько мы так шли — но уж точно не меньше часа. Перевалили через дорогу, погрузились в заросли и сквозь них вышли в лес. Я просто двигался прямо, уводя Гижицкую все дальше и дальше — пока не перестал слышать даже доносившийся издалека лай собак. Наверняка они могли бы отыскать нас по следам, но я надеялся, что дым от горящего топлива отобьет у животных нюх и позволит выиграть время. Пусть немного — но все же достаточно, чтобы перевести дух, подлечить раны, восстановить связь с Источником…

Дальше я пока не загадывал. Какая-то часть меня и вовсе не желала верить, что человек вообще способен уцелеть после такого падения. Тело помаленьку оживало, подпитываясь силой родового Дара, но разум понемногу впадал в оцепенение. К счастью, шагать это не мешало — во всяком случае, пока Гижицкая несколько раз не споткнулась, едва не утянув меня на землю вместе с собой.

Нам определенно стоило сделать привал — но где?

Я замедлил шаг и принялся озираться вокруг, отыскивая в вечернем полумраке что-нибудь хоть отдаленно похожее на укрытие. Ночевать под открытым небом желания не было никакого: местная осень казалась чуть дружелюбнее петербургской, но все же не настолько, чтобы спать на траве. Так что я просто глазел по сторонам.

И еще через четверть часа нам, наконец, повезло: прошагав немного в гору, мы буквально наткнулись на какой-то древний сарай. Ветхий и настолько крохотный, что я едва не проглядел его в подступающей темноте. Помогла Гижицкая: дернула меня за руку, указала на покосившуюся крышу за деревьями и пробормотала что-то себе под нос. Недовольно, устало и одновременно настолько жалобно, что я сразу понял — дальше ее сиятельство не сделает и шагу.

Впрочем, особого выбора у нас все равно не было… разве что повернуть обратно, сдаться и рассчитывать на немецкое радушие. Делать я этого, разумеется, не собирался — так что пришлось кое-как сдвинуть с закисших петель хрупкую дверь и зайти.

Внутри сарай оказался куда уютнее, чем снаружи — во всяком случае, хотя бы не прогнил насквозь. Пол под ногами скрипел, но не проваливался, а дырявая крыша все-таки пока еще могла защитить и от дождя, и от ветра, и от ночного холода. Наверняка нам с Гижицкой предстояло изрядно померзнуть — но уж лучше делать это на слежавшемся и чуть влажном сене, чем там, в лесу.