Валерий Пылаев – Рагнарёк. Книга 2 (страница 47)

Полоска здоровья одним махом просела вдвое и стремительно поползла вниз. Я колотил по броне Сивого всеми конечностями, но сделать уже ничего не мог.

Нет, так это не сработает… Мне не хватит сил скинуть, не хватит духа вызвать хоть крохотный магический огонек! Он задушит меня! Если только…

Да! Есть!!!

Гаснущее от нехватки воздуха сознание все-таки выкатило инвентарь — и в ладонь легла непривычная короткая рукоятка. Я изо всех сил сжал ее.

И нависшее надо мной громадное тело вздрогнуло. Клинок Неведомого, который я забрал неподалеку от Залит-острова, все-таки нащупал брешь в доспехах, прожженную колдовским пламенем. Я вогнал его по самый кулак, и когда на мои пальцы хлынула кровь — с силой провернул. Длинное тонкое лезвие переломилось у самого основания и осталось в ране.

— Ты… — Сивый раскрыл рот, и прямо мне в лицо посыпались алые капли. — Как?..

Хватка на моем горле ослабла, но мне понадобилось где-то полминуты, чтобы выбраться из-под поверженного врага. Я подтянул ногу, уперся Сивому в бок — и сбросил бронированную тушу в сторону. Поднялся — медленно, мучительно, дважды чуть не свалившись обратно — и проковылял туда, где лежал молот, прихрамывая на обе ноги одновременно.

Не таким уж он оказался и тяжелым.

— Постой! — прохрипел Сивый, когда я шагнул к нему. — Вот… Только не убивай! Я… я должен видеть!

Три оставшихся осколка — неровно обломанные куски до боли знакомого серебристого металла — выпали из разжавшегося латного кулака и с тихим звоном ударились о камни. Враг сдавался, и в обмен на это просил лишь позволить ему увидеть…

Почему бы и нет?

Бой закончился. И даже клокотавшая внутри после гибели Вигдис ярость вдруг ушла — будто я за одно мгновение прожил целую тысячу лет и успел забыть, каково это — быть простым смертным.

Я пожал плечами и протянул руку — и оставшиеся части Клинка Всевластия сами легли в ладонь нового хозяина, легонько уколов кожу холодом.

— Все десять… — проговорил я, смахивая системные сообщения. — Что же мне с вами делать?..

Вряд ли Сивый стал бы подсказывать мне решение — даже если бы и знал — но оно вдруг пришло само собой.

Кому под силу заново выковать клинок, разбитый еще до начала времен? Какой огонь сможет расплавить металл, что древнее самих богов и Девяти Миров Иггдрасиля?

Тот, которого у меня теперь сколько угодно.

Я достал из сумки на боку увесистую рукоять, приладил к ней подходящий кусок клинка и разжег на кончиках пальцев колдовское пламя.

И доисторическая железка подчинилась. Два осколка слились там же, где создатель этого мира расколол их тысячи лет назад — и не осталось ни шва, ни неровности, ни даже следов жара — ничего. Части «Светоча» сами стремились соединиться в целое — а я лишь немного помогал им.

— Охренеть… — прохрипел Сивый. — Сварщик, блин…

Я улыбнулся и молча продолжил свою работу, доставая из сумки один осколок за другим. И клинок в моих руках восставал, с каждыми мгновением удлиняясь еще и еще.

— Погоди! — Сивый кое-как перевалился набок. — Погоди, Антон… Ты знаешь, что будет дальше?

— Честно — понятия не имею. — Я приложил к неровно обломанному краю последний осколок — самый кончик острия. — Проверим?..

ГЛАВА 43

У всемогущества оказался странный привкус. Соленый и чуть отдающий железом. Я сплюнул красным на камни под ногами и отвел руку в сторону, разглядывая собранный воедино клинок. Длинный — раза в полтора крупнее мечей северян — но все же не такая громадина, как «Звезда Сааведры». Неплохо сбалансированный, и все же…

Голова полыхнула болью. Такой сильной, что даже все приступы после выхода из вирта вместе взятые вдруг показались легкой щекоткой. В глазах потемнело, и я подумал было, что это Сивый все-таки нашел в себе силы подняться и огреть меня по темени волшебным молотом — но он все так же лежал в нескольких шагах.

Боль прокатилась до груди и растеклась по конечностям. Я сжал зубы и упер острие «Светоча» в камни, чтобы не свалиться — но еще держался. Даже когда все мое тело превратилось в один сплошной надорванный нерв. Но когда его буквально разорвало на части — я заорал.

Не от боли, которая закончилась так же внезапно, как и началась — от страха. Будто кто-то или что-то огромное ухватило мое трепыхающееся сознание и подбросило вверх на запредельную высоту.

Я не превратился в сокола, не воспарил в человеческом теле — но и бесплотным духом себя тоже не почувствовал. Система разбирала меня на части, до молекулы, перемалывала, пропускала через сито, считывала, копировала и стирала сотни и тысячи раз — и собирала снова.

Но уже кем-то другим. Я почувствовал себя подопытным кроликом в клетке… Нет, даже не так — скорее инфузорией, разрезанной на тончайшие пластинки и помещенной на предметное стекло гигантского микроскопа.

Но и тем, кто щурился в окуляр, тоже был я — всеведущий и всемогущий.

Интерфейс исчез, но если бы я смог открыть окно персонажа, то каждая моя Характеристика наверняка показала бы уходящие в бесконечность девятки. Я стал Видящим в квадрате, Видящим в кубе, в десятитысячной степени — и, наконец, увидел, все.

ВООБЩЕ ВСЕ.

Система достигла крайней точки, того самого экстремума, о котором говорил Романов — и погибла. Полыхнула первородным пламенем и восстановилась снова.

Точно такая же — и совсем другая.

Рагнарек свершился, но не великой битвой, не гибелью богов и людей — всему это еще только предстояло случиться. Но все уже решило одно лишь крохотное мгновение, та миллионная доля секунды, когда я распадался в прах бытия и восставал из него всесильным гигантом.

А они этого даже не заметили.

Я видел, как где-то внизу появился Веор. Рыжебородый великан шагнул к поверженному и истекающему кровью Сивому, произнес что-то — наверняка короткое и обидное. А потом подхватил с камней свой молот — и исчез, спеша навстречу судьбе уже в истинном облике повелителя грома.

Ускользающего всезнания не хватило, чтобы разглядеть будущее кого-то настолько могучего, как сын Одина — и мне оставалось только надеяться, что древние легенды все-таки немного ошиблись. И что там, за мутной дымкой, в которую тянулись нити судьбы, он сразит своего извечного врага — но сам уцелеет, а не падет, сраженный смертельным змеиным ядом.

Но другие алгоритмы бытия — блеклые и до смешного короткие ниточки судеб смертных — я видел все до единого. Они путались, обрывались, переплетались и тянулись туда, куда я еще мог заглянуть. Узнать все про каждого — но я успевал ловить лишь знакомые образы и картины грядущего.

Я увидел Рагнара. Еще больше возмужавшего и строгого, истинного сына своего отца. Признанного всеми северянами конунга, ведущего сотни кораблей обратно на Эллиге. Могучего воителя и величайшего из вождей, которому еще только суждено было отвоевать свой дом у холода и льда, с которыми пришли те, кто не собирался сдаваться без боя.

Я заглянул чуть дальше — и Рагнар превратился в седого ветерана, великого героя и победителя. Который смог сделать то, что не успел отец — все-таки принести на острова покой, хоть за него и пришлось заплатить немалую цену. Конунг сидел в заново отстроенном доме в окружении детей — и рядом была та, что бросила все, чтобы пойти за любимым.

Злата не постарела — но превратилась во взрослую женщину, сохранив и даже приумножив девичью красоту. Немногие даже из самых знатных северянок в доме Рагнара Бьернсона смогли бы похвастать столь же богатой одеждой — но глубоко в зеленых глазах пряталась печаль.

Рагнар так и не назвал мою сестру своей супругой, хоть и признал всех троих сыновей, что она ему подарила милостью Живы и матери-Фригг. Двое старших пошли в отца — но младший — еще не набравший стати темноволосый парнишка — выглядел уменьшенной копией меня.

Может быть, его даже назвали Антором.

Но ни ему, ни старшим детям Златы не суждено было унаследовать владения отца — эта участь ждала других, рожденных от знатной северянки, дочери одного из ярлов. Одного их тех, что шел за своим конунгом через горы и закрывал его щитом в бесконечных сражениях на чужой земле.

И вовсе не Злата сидела по левую руку от Рагнара — ей досталось место на дальнем конце стола, рядом с Иде и Ошкуем.

Слепая провидица превратилась в дряхлую старуху. Беззубую, седовласую и немощную, не способную даже есть без чужой помощи. И совсем немного оставалось до того дня, когда ее путь в мире людей оборвется, чтобы продолжиться там, куда даже мой взор уже не мог заглянуть.

А скальд ничуть не состарился. В пышной темной бороде не прибавилось седых волос, а руки все так же крепко держали и старую арфу, и копье, которым он отбивался от трэллов в тот самый день, когда мы впервые встретились.

Кому-то в этом мире не суждено меняться — а кому-то суждено менять сам мир.

Я увидел Темуджина. Вытянувшегося и худого юношу с колючими и недобрыми глазами, что скакал через пустые и безжизненные земли с отцовской саблей на поясе. Он целую вечность провел в седле — и ему предстояло провести еще столько же, возвращаясь в родные степи сквозь горячие южные ветры.

Чтобы взять свое. Где-то словом багатура, воина духа — а где-то и древним оружием Дува-Сохора, которому еще не раз предстояло обагриться кровью тех, кто не пожелает покориться наследнику хана Есугея.

И однажды земля содрогнется под копытами тысяч коней. И огромная армия пойдет на север, неся на кончиках сабель новое имя Темуджина. Имя, значение которому — война и кровь.