Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 10)

Молчан остановился в десятке шагов за тушей ящера и чуть наклонил голову. Из-под шляпы блеснул единственный глаз.

— Ну здравствуй, Игорек.

Голос остался прежним — ворчливым и скрипучим, как плохо смазанная петля. Но я заметил, что сам Молчан изменился — и, пожалуй, не в лучшую сторону. Раньше он выглядел чудаком. Из тех, что выбрали жить в лесу, устав от людей, и вполне могли о себе позаботиться.

Теперь — просто стариком. В неряшливой одежде, с давно не чесанной бородой и глазом, рассеянно смотрящим чуть мимо, словно за моим плечом происходило что-то интересное.

Молчан подковылял к туше ящера и долго смотрел, пожевывая губами.

— Какую животину загубил… Самому-то не жалко?

— Так уж бывает, — вздохнул я. — Иначе бы она нас, пожалуй… того.

— Да не тронут они. — Молчан поморщился и ткнул посохом в снег. — Если сами не полезете. Жила бы себе и жила, а вы приперлись с ружьями — и готово… Не надо вам в Тайгу, не место здесь для человека.

— Ну, а как иначе-то, дедушка? Вон зверье какое — надо следить, как бы чего не вышло, — вдруг подал голос поручик. Вежливо, но с той снисходительностью, с которой молодые порой разговаривают со стариками, заранее уверенные, что те уже давно выжили из ума. — Порядок должен быть.

Молчан развернулся к нему — медленно, всем телом.

— Это от тебя-то — порядок? — Единственный глаз уставился на поручика, и тот осекся. — За собой последи лучше. Деревья ломаешь, зверье пугаешь только. А Тайга сама разберется. Без вас жила как-то — и дальше поживет.

Поручик густо покраснел и тут же сник — желания продолжать беседу у него явно не возникло. А Молчан уже повернулся ко мне — и рассеянность из глаза на секунду ушла. Взгляд стал прицельным, острым — каким я его помнил.

— А ты, Игорек, как не понимаешь? Брат пропал, отец сгинул — а ты все туда же. Лезешь, все ищешь чего-то.

Над тушей ящера повисло молчание — только молодой скуластый егерь едва слышно откашлялся в кулак. Про отца и брата на Пограничье давно знал каждый, но от юродивого старика, пришедшего из Тайги, слова прозвучали не как воспоминание или сплетня — куда более зловеще.

То ли предупреждение, то ли… попробуй тут пойми.

Я не поленился бы уточнить. И заодно спросить, что творится дальше на севере, куда не смеют соваться ни егеря, ни вольники — Молчан наверняка ходил дальше всех даже зимой. Может, я даже попытался бы выпытать хоть что-то про рубежные ками…

Но старик уже развернулся и побрел прочь, бормоча себе под нос. Шагал, переставляя посох и подметая снег балахоном. Вроде бы медленно и неуклюже — но не успел я попрощаться, как елки сомкнулись за его спиной.

— Занятно… — Урусов проводил Молчана взглядом. — Ваш знакомый?

— Можно сказать и так. — Я пожал плечами. — Знахарь, живет за рекой давно. Зверье его не трогает.

— Больше похож на сумасшедшего, — буркнул поручик. Сердито и недовольно — явно обиделся.

Седобородый егерь негромко кашлянул, поморщился и отвел глаза — но говорить ничего, конечно же не стал. Урусов покосился на него и тоже помолчал — вместо этого махнул рукой, разворачиваясь, и то ли скомандовал, то ли просто проинформировал:

— Ладно. Идем обратно. Нечего нам тут больше делать.

Они со штабс-капитаном тут же ушли вперед, за ними егеря. Поручик замыкал — старательно глядел под ноги и к деревьям больше не прислонялся.

Мы с Аскольдом двинулись чуть позже, когда до мелькавших среди деревьев спин было уже шагов двадцать.

— Молодец. Хорошо держался.

Я нисколько не покривил душой: бывалые егеря дрогнули, когда ящер попер в атаку, а парень стрелял как заведенный. Чуть ли не очередью — пуля за пулей, спокойно, прицельно.

Горчаковская порода, чего тут еще скажет.

— Да так себе, Игорь Данилович. — Аскольд мотнул головой. — Надо магии нормально учиться уже, а то от меня в бою толку…

— Надо — значит, будем учиться. Слышал, что полковник сказал? — Я взглядом указал в сторону шагавшего где-то впереди Урусова. — Скоро приедут господа из юнкерского. Вот с ними и начнем. Но перед этим — к государю на прием

— А мне-то зачем? — Аскольд посмотрел на меня исподлобья и недовольно засопел. — Среди ряженых куриц бродить?

— Разговоры отставить. Как сказал — так и сделаешь. Еще и барышень курицами называешь… Разжаловать бы тебя из оруженосцев и сослать в крепость… — Я усмехнулся и покачал головой. — Так ты, небось, только рад будешь.

Глава 7

— Пальто, ваше сиятельство?

Слуга принял мою одежду так бережно, будто она была из горностая, а не из обычного сукна. Ну, или будто точно знал, что с ее хозяином лучше не шутить. И уж тем более не портить ему расположение духа своей неуклюжестью.

Осторожность. Вот что висело в воздухе — вместе с запахом дорогого столичного табака и не менее дорогих духов. Осторожничали все: прислуга, гости, кавалергарды у дверей, канцеляристы в неприметных костюмах, которые просвечивали публику цепкими взглядами из-за бокалов.

Наверняка и сам государь тоже — пусть и по иным причинам. Для особы августейших кровей пожать не ту руку или невовремя зайти не в ту дверь может оказаться страшнее пули из «Холланда».

Дом, выбранный для приема, принадлежал кому-то из местных купцов — из тех, чьи предки нажили свои капиталы, торгуя товарами из Москвы или Новгорода. Богатый, просторный — в целых три этажа — с претензией на столичный лоск — но все равно купеческий.

Блещущий выставленной напоказ роскошью интерьер сиял позолотой, однако все равно не мог полностью скрыть желание тщеславного, но хитрого хозяина сэкономить на отделке хоть немного, хоть самую малость — причем именно там, где по-настоящему состоятельный человек уж точно не стал бы жадничать.

Тяжелую и основательную мебель явно делали на заказ. Но здесь, в Орешке, а не в Москве или Новгороде. Оттуда разве что привезли темно-зеленый бархат обивки и портреты государей и прославленных генералов, чуть кривовато развешанные по стенам. И там, где внутреннему убранству дома не хватало столичного лоска, его компенсировало количество — яркость или громкость. Лампочки в люстрах сегодня наверняка потребляли чуть ли не половину мощности, отведенной на ведь город, и заливали зал таким светом, что хотелось прищуриться. Патефон в углу старательно хрипел что-то танцевальное — впрочем, танцевать пока никто не решался. Для настоящего бала помещение было маловато.

Особенно если учесть, сколько в него набилось гостей.

В прошлый раз народу определенно было поменьше. Я побывал здесь пару недель назад, когда приезжал к покойному Буровину обсуждать оборону Орешка. Кажется, даже в том самом кабинете, дверь в который маячила за лестницей на втором этаже — впрочем, это еще предстояло выяснить.

Желательно перед этим не задохнувшись под тесным пиджаком. Полина, собирая меня на прием, все же сумела доказать, что одежда для события такого масштаба должна хоть чем-то отличаться от доспехов или камуфляжной куртки. Выглядел я, вероятно, и правда неплохо, однако за это приходилось расплачиваться — грудь будто сдавило стальным обручем, а плечи приходилось держать так, чтобы тонкая ткань ненароком не разошлась по швам.

Впрочем, главная напасть ждала в зале: стоило мне появиться, как со всех сторон тут же потянулись расфуфыренные дамочки и почтенные отцы семейств с дочерьми на выданье. На похоронах Буровина от этой публики меня спасал Сокол изящно отсекая лишнюю публику еще на подходе. Но сейчас он сидел у себя в Гатчине, и вместо него у меня был только Аскольд.

Который, разумеется, исчез в первые же пять минут. Я бы поставил большой жив-камень, что парень сейчас торчал где-нибудь в курительной, слушая стариков-вояк. Формально приказ не нарушил — я велел явиться на прием, а не стоять рядом — но от помощи в светской возне уклонился с ловкостью, достойной егеря. В общем, наследник рода Горчаковых ожидаемо оказался не только отважен в бою, но настолько же бесполезен в делах, где вместо штуцера нужна улыбка.

Ладно. Как-нибудь переживу — не может же пара-тройка дамочек быть страшнее мамонта величиной с гору.

Минут двадцать я честно отрабатывал роль учтивого молодого князя: улыбался, кивал, принимал поздравления от людей, чьи имена забывал сразу после того, как они отходили. Какой-то купец в жилетке с золотой цепочкой долго тряс мне руку и благодарил за спасение города — а скорее за спасение своих складов. Дама средних лет с тройным подбородком настойчиво рекомендовала познакомиться с ее племянницей — «прелестной Варенькой, которая так любит лошадей».

Прелестная Варенька пунцовела за спиной матери, однако глаз с меня все же не сводила. И я уже почти смирился с участью, когда по залу вдруг прошел шепоток, головы повернулись к лестнице.

И на верхней ступеньке появилась Елена.

Я не сразу узнал ее — так непривычно было видеть дочь старика Горчакова не в обычном таежном наряде, а одетой в это воплощение шика — и не местного, а скорее столичного. Чуть более вызывающего и смелого — настолько, что на ком-то другом подобный наряд смотрелся бы вульгарным.

Темно-синее платье с открытыми плечами и серебряной вышивкой по лифу обнимало фигуру так, что оставляло воображению ровно столько, сколько нужно, чтобы заработать в полную силу. На шее поблескивало жемчужное ожерелье. Волосы — обычно стянутые в тугой хвост или заправленные под шапку — лежали свободно, и от этого лицо казалось другим.