Валерий Пушной – Накаленный воздух (страница 58)

И тут вечернее небо, как перед дождем, изрезалось вспышками молний и исторгло раскаты грома. В лица ударил ветер, низко над землею заклубились тучи. Вихрь рвал одежду, свистом терзал перепонки. Норовил сбить людей с ног, разрывы молний, как живую ткань, драли воздух над их головами.

Грушинин, Василий и Пантарчук смутно ощущали близость Прондопула. Зовалевская жалась к плечу Вяземского, пугалась каждого разрыва. Вениамин втянул голову в плечи. Оперативники сгрудились, подставив ветру спины.

Василий сквозь сопротивление стихий дошел до середины торцевой стены, стал, повернулся к ней лицом и сделал шаг. Но тут мощный удар молнии остановил, оплавив перед ним землю. Зовалевская попятилась, оперативники откачнулись. Василий сжал кулаки, отдышался и твердо ступил дальше. Прикоснулся к стене.

Все вмиг увидали дверь с красной лампочкой над нею. Грушинин чуть отодвинул Василия, но войти не успел. Дверь распахнулась, выплеснув ослепительный свет, и на пороге возникла черная фигура архидема в костюме. Взгляд Константина наткнулся на его пронизывающие кроваво-черные глаза. Рука Прондопула качнулась в сторону Вяземского и Зовалевской:

– Вы им верите? – спросил у Константина.

В воздухе заметались молнии, заполыхали из края в край, исполосовали небосвод, пугая людей. Но Грушинин ответил:

– Они свидетели возможных преступлений!

Прондопул неприятно засмеялся. Его смех окатил холодом, съеживая кожу. Константин содрогнулся, Петр напрягся, Вениамин и Антонина скукожились. Никому прежде не доводилось слышать смеха архидема, но лучше бы его не слышать вовсе.

– Черви! – рассек тишину голос Прондопула. – Я отправлю вас в навозные кучи! Вы беретесь судить о делах, неведомых вам! Надо мной один судья – Властелин Игалус!

– Вы ошибаетесь, архидем, – воспротивился Грушинин. – Мы будем судить вас по нашим законам.

– Ваши законы бездарны и временны, как вы сами! – ответил Прондопул и сверкнул глазами на Вяземского и Зовалевскую. – Вы изменили не мне, вы изменили вечному Закону Игалуса, это ваш конец!

Голова Вяземского по уши ушла в плечи, он подавился собственной слюной, хватанул ртом воздух и через силу выпихнул:

– Меня обвинили в том, чего я не делал.

– Ты испугался червей, значит, сам остался червем!

– Нам изменили помощники, – трепетал Вениамин.

– Вы все состоите из этого! – брезгливо бросил Прондопул. – Ты нисколько не лучше. Порок оказался сильнее тебя.

– Но ведь вы приветствуете пороки, – вставил Петр из-за плеча Константина. – Теперь они ударили по вам. У палки два конца.

Архидем пропустил замечание Пантарчука, даже не посмотрел на него. Антонина попыталась спрятаться за спину Вениамина, но взгляд Прондопула вытянул вперед. Она приблизилась мелкими шажками, сникла, пролепетала:

– Тринадцатый вспомнил меня. Вы обещали, что этого не произойдет. Любого человека вы могли подчинить своей воле.

Никто не способен был противиться вам. Но тринадцатый преодолел ваши установки.

– Ты усомнилась во мне?

– Вы обещали, – одними губами испуганно повторила Зовалевская.

– Ты решила, что с тринадцатым все закончилось? – По небосклону пронеслись новые вспышки. – Нет, все только началось! – Взгляд архидема придавил девушку к земле. – Тринадцатый – не любой человек. С ним нельзя, как со всеми. В нем сходятся судьбы вашего мира. Но он пока ничего не знает об этом. Все еще впереди.

– Сомневаюсь, Прондопул, – вставил Грушинин. – Конец вашим опытам. Придется за них ответить. Свидетели есть. И не имеет значения, любой человек Василий или не любой, судьбы мира в нем либо Вселенной, вам придется ответить перед законом. И забыть о Василии, даже если он вам чем-то не угодил.

– Не угодил? – переспросил архидем. – Не делайте скоропалительных выводов. Просто он еще не подошел к порогу, за которым обязан будет сделать выбор. Осталось чуть-чуть. Скоро он достигнет возраста смерти своего великого предка, и тогда ему все откроется. Я хотел опередить время, стереть его память, как хлам прошлых лет. Его мозг должен быть чист, как бездонная тьма. Открыться для Властелина Игалуса. Но, к сожалению, не в моей власти принудить его. Он должен сам отбросить время, отказаться от своего прошлого и выбрать Новый путь. И тогда ему раскроется новое предназначение. Великое предопределение. Сегодня он всего лишь потомок далеких предков. Но может стать новым Великим началом для всех. Если сделает правильный выбор. Я буду способствовать этому. Ничто в человеческой жизни не дается для того, чтобы только иметь, но для того, чтобы возвращать с избытком. Пора изменить предопределения судеб людских.

– Вы надеетесь превзойти Бога? – усмехнулся Грушинин. – Не смешите людей.

– Властелину по силам все! – отсек архидем.

– Но вашим опытам пришел конец. Вы потерпели крах, Прондопул!

Размытый взгляд архидема охватил всех сразу, разочарованное лицо стало скучным и стылым, как осколок льдины. Оно отталкивало и одновременно притягивало. В эту секунду Прондопул вспомнил Муруфула. В их противоборстве не было победителя. Он, как и Муруфул, должен был сейчас уйти.

Грушинин сделал к нему шаг:

– Я вынужден задержать вас.

– Для этого вы слишком слабы! – словно хлестнул его Прондопул.

Но Константин не попятился, устоял и приказал оперативникам:

– Надеть наручники!

Те двинулись к архидему. Но сверкнула молния, перед ними фонтаном выбилась земля. Они отшатнулись. Когда пришли в себя, архидема не было. И двери в стене не было.

Грушинин поискал глазами Зовалевскую и Вяземского, – не нашел. Вместо них на земле шевелились две кучки мелких расползающихся червей, а рядом валялись наручники. В первую секунду он подумал, что галлюцинация, зажмурился, надеясь вновь увидеть Антонину и Вениамина. Но, открыв глаза, увидал все тех же червей.

И только оперативники ничего не заметили. У них как будто отсекло память. Один из них поднял наручники с земли и удивленно проворчал, глядя на Константина:

– Обронил кто-то.

В то же самое время в изоляторе временного содержания полиции на месте Блохина и Саранчаева также образовались две червивые кучки. Из одной выпорхнула крупная саранча и метнулась сквозь решетчатое окно на улицу. Из второй выпрыгнула крупная блоха и устремилась следом. Тут же раздались крики и призывы сокамерников с требованием убрать червей.

Дежурный распахнул двери и застыл от изумления.

Василий, после исчезновения Зовалевской и Вяземского, признался Пантарчуку:

– Кажется, я не знаю больше ни одного иностранного языка. Представляете, не могу вспомнить, как по-английски произнести: «Я надеюсь, что Прондопул не вернется».

– Да и черт с ними, с языками, – буркнул Петр. – Говори по-русски. Это надежнее.

– А почему в больнице вы записали меня как Магдалину?

– Потому что на дороге после аварии это было первое имя, какое ты вспомнил.

Василий сосредоточенно помолчал и снова проговорил:

– Сейчас у меня в голове возникло имя: Мария Магдалина. Оно не дает мне покоя. Не понимаю, откуда оно. Может, это моя знакомая. – Василий пожал плечами.

Пантарчук покачал головой:

– Вот уж твоей знакомой она никогда не могла быть. Она умерла две тысячи лет назад.

– Да?

Петр ничего больше не сказал, и Василий отступился. К ним задумчиво подошел Грушинин. В глазах плавала растерянность.

Часть вторая

Возвращение

Глава двадцать шестая

Поездка

Последнюю неделю в памяти Василия спонтанно возникали непонятные картинки: в тумане перемежевались очертания людей, из дымки выплывало хорошее женское лицо в длинной белой одежде и медленно терялось. Иногда мерещилось, что ступал он по незнакомым улицам и обветшалым тротуарам небольшого городка с каким-то старинным названием. Шел мимо неотчетливых контуров домов, мостов и темной реки. Пытался прочитать расплывчатые рекламные вывески. Потом все пропадало, и он снова видел перед собой рабочий стол и монитор.

Вот сейчас он сидел за компьютером и пытался удалить вирус. Третий день подряд тот трепал ему нервы. Возникало ощущение беспомощности. Василий вырывал это чувство из себя, как будто сдирал собственную кожу. Злился. Вирус точно нетленный, переходил из программы в программу, непредсказуемо ломал изображение на экране. То гасил его, то рябил, то воспроизводил нечто непонятное с абрисами возвышения с нечитаемыми надписями. И будто бы слышался далекий звон колокола из глубины экранного тумана.

Василия это тревожило, вызывало нетерпение, куда-то влекло. Словно бы разгадка была близка. Словно бы память что-то нащупывала. Но тут же все распадалось. И он опять продолжал гоняться за вирусом.

На рабочем столе Пантарчука лежала стопка бумаг. Петр придвинул ее ближе, потянулся за авторучкой, но отвлек звонок мобильника. Голос был осипшим, свистящим, Петр не узнал его, пока не услышал имени.

– Привет, Петро, – прошипело в трубке. – Неделю сижу один, как сыч, чую – дичать начинаю, думаю, дай-ка напомню тебе о себе.

– Не понял, – озадаченно пробасил Пантарчук. – Кто это?

– Не узнал, что ли? – просипело в ответ. – Это же я, Петро: Александр! Охрип, понимаешь, наорался с дури, вот связки и отыгрываются на мне. Теперь легче мычать, чем говорить. Выбрался на дачу, надеялся быстро поправить горло в тишине, но быстро только тараканы бегают, а связкам время нужно. Приезжай на недельку, а то я от одиночества стал уже человеческую речь забывать. Ты же не был на моей новой даче. Поглядишь, что я приобрел. Отказ не приму. Тут расстояние – клоп чихнул, меньше ста километров. Адрес я тебе сообщал, надеюсь, не потерял, дорогу найдешь.