Валерий Привалихин – Библиотечка журнала «Советская милиция», 6(36), 1985 г. (страница 17)

— О связях Шамрая с погибшим Антонюком.

— И я тоже так думаю. Только мне хотелось бы предварительно ознакомиться с материалами, собранными комиссией.

— Пожалуйста. Они к вашим услугам.

КОРОТУН вошел в небольшую комнату, которую почему-то называли прорабской. Он был мрачен, мясистое лицо расползлось, глаза потемнели еще больше и в них горели злые огоньки, а крутые сильные плечи опустились.

— Я чувствовал, что это пьянство до добра не доведет, — пожаловался он чуть ли не с порога. — Теперь вот на тебе, дождался ЧП на свою седую голову.

Говорил он долго и жалобно. Как и вчера, клял свое доброе сердце, готовое каждого жалеть, каждому прощать, ругал на чем свет стоит Шамрая, обещал впредь быть умнее и осторожнее. Слушая его, Турчин все больше убеждался — бригадиру ничуть не жаль погибшего парня. Просто он боялся за себя.

— Послушайте, — перебил он его, — что, Леонид Антонюк вышел на работу в нетрезвом состоянии?

— Если б я знал... Если б я знал... Я б тогда и на пушечный выстрел не подпустил его к башне.

— Вы что, нечувствительны к запаху спиртного? — вмешался следователь.

— Почему же, чувствителен...

— Так как же случилось, что вы допустили его к работе? Вы же видели его, разговаривали с ним?

— Какой там разговор... Перекинулись несколькими словами. Монтажники свой объем работы знают на неделю вперед. Так что нарядов на каждый день я не даю. А Шамрай с Антонюком еще и опоздали. Они, кстати, всегда опаздывали, когда перебирали.

— А откуда вы знаете, что они вчера пили?

— Во-первых, их обоих вчера не было на работе, вот я и уверен, что не просто выпили, а поднабрались прилично. Во-вторых, разве не видно по лицу? Шамрай, к примеру, всегда, когда переберет, на следующий день ходит, как сыч — лицо опухшее, глаза красные, голос хриплый, ну и, конечно, перегаром несет.

Турчин неожиданно подумал о бригадире: «Интересно, каким бываешь ты, когда переберешь?» Он знал, что Коротун тоже не святой, но пьяным его никто не видел, даже хозяйка дома, где он снимает отдельную комнату. Запирается в ней и не выходит, пока не протрезвеет. Боится уронить свой авторитет.

Оперуполномоченный посмотрел на Коротуна внимательнее. Кажется, никаких признаков того, что вчера был пьян: лицо свежее, только сердитое. Но кто же в такой ситуации будет не мрачен и не сердит?..

— Так вы все-таки чувствовали запах от Антонюка? — продолжал допрос Скрипка.

— Чувствовал.

— Так почему же допустили его к работе?

— А черт его знает! Не разобрался, думал, что отдает вчерашним. А оказалось, ошибся. Шамрай сам признался, что они с Антонюком успели опохмелиться.

— И часто они опохмеляются?

— Этого я не знаю... А вот с похмелья последнее время на работу появлялись частенько. Случалось, и совсем не выходили. И все из-за него, этого проклятого Шамрая! И откуда он только взялся на мою голову! — перешел на излюбленную тему Коротун.

— Шамрай пьянствовал только с Антонюком? — перебил его следователь.

— Ежели бы так!.. Он разложил всю бригаду.

— Так уж и всю?

— Ну, почти всю. Разве это теперь имеет существенное значение?

— Несомненно. Но сначала разрешите спросить вас: где были вы? Почему мирились с таким явлением?

— Прежде всего надо сказать, что Шамрая мне подсунула милиция. Опять-таки она же и запретила увольнять его.

— Позвольте, — лейтенант глянул на бригадира. — Но ведь разговор об этом был только вчера.

— Разве у нас милиция — это только вы? — раздраженно ответил Коротун. — Если бы не милиция, его бы давно и след простыл. А то ведь нет, воспитывай. А у меня и без воспитания забот выше головы. На моих плечах вся стройка, а знаете, каково сейчас строить: этого не хватает, а то есть, да не такое, как нужно... Вертишься как белка в колесе. Бывает, по нескольку дней не являюсь на объект. Что они тут без меня вытворяют?.. Я докладывал обо всем этом начальству и письменно, и устно... А толку никакого. Теперь же, когда случилось несчастье, все в стороне, а ты, бригадир, подставляй шею.

— Конечно, хлопот у вас много, — согласился следователь, — но вы хоть раз говорили с ним по-человечески?

— Говорил и не раз. А главное — терпел его, не выгонял. Другой на моем месте давно бы вытурил его в три шеи. И милиции не послушался бы. А я — нет. Мирился, защищал, даже вот перед товарищем лейтенантом. И теперь получил. Как говорится, у Фили пили, Филю и побили.

— Никто вас пока не бьет.

— Это правда, сегодня не бьют. А завтра всыплют по первое число. Вот уж не везет, так не везет. Ежели бы не эта история, я имел бы благодарности и премию, ведь что ни говори, а башню мы сдаем на месяц раньше.

Турчин снова закурил. На душе у него было невесело. Он никак не мог смириться с фактами, свидетельствующими, что именно Шамрай, а не кто иной, избавился от Антонюка. Среди преступников подобное — не диковина.

— А чем объяснить, что маршевая лестница оказалась плохо закрепленной? — задал очередной вопрос Скрипка.

— Виноват, недоглядел.

— А вы не допускаете, что все это было подстроено?

— Не только допускаю, а и уверен в этом. Одно только не укладывается в голове: кому Антонюк мог мешать? Парень тихий, скромный, никого не обижал. Даже под хмельком был смирный, как ягненок.

— А давно он стал попивать?

— С тех пор, как подружился с Шамраем.

— Кто еще с ними дружил?

— Как вам сказать?.. Шамрай ладит со всеми. По характеру он — человек компанейский, вот ребята к нему и тянутся.

— А вы с ним ни разу не выпивали?

— Был грех. Давно, правда, когда он еще не начал пить регулярно. Я ведь такой же рабочий, как и все остальные, — принялся оправдываться Коротун. — И отрываться от масс мне как-то не с руки. Знаете, какие теперь люди? Начнут ославливать: мол, задрал нос, подумаешь — начальство! Вот и должен, как говорится, крутиться, как уж на сковороде.

Коротун изо всех сил пытался выгородить себя. Казалось, смерть молодого монтажника никак его не касалась. И это еще сильнее настраивало против него Турчина. «Какой же ты мелкий и никчемный человечек», — думал он и еле сдерживался, чтобы не сказать это вслух.

ОТ ШАМРАЯ сильно пахло водкой. Но походка его была уверенна и тверда. Не доходя до стола нескольких шагов, он стащил с головы берет и небрежно бросил, словно плюнул сквозь зубы:

— Мое почтеньице, начальники!

— Вот что, Шамрай, — начал следователь. — Мы вас пригласили по делу. Вы были с покойным Антонюком, и нас интересует...

— К тому, что я написал комиссии, я больше ничего не добавлю, — перебил следователя Шамрай.

— Почему?

— Потому что добавить нечего.

— А если хорошо подумать?

— Это ничего не изменит: как я написал, так оно и было.

Турчин просмотрел объяснительную записку Шамрая. На листке из ученической тетрадки было написано корявым, но разборчивым почерком: «...Когда именно срывался Антонюк, я не видел, потому как не смотрел на него. Услышав крик, быстро поднял голову, но Антонюк уже падал, и я ничем не мог ему помочь». И о вчерашнем: «...Признаюсь, что мы вчера хорошо выпили, а сегодня, опохмеляясь, залили еще граммов по сто пятьдесят. Однако пьяными не были. Ежели кто-то не подстроил бы, то Антонюк ни за что бы не сорвался».

— Итак, вы считаете, что крепление кто-то умышленно развязал? — спросил следователь.

— Ясно как белый день.

— Кому же понадобилась смерть Антонюка?

— Почему непременно Антонюка? А может, все это было приготовлено для меня?

— Откуда вы это взяли?

— Ежели бы я не задержался с бригадиром, то обязательно пошел бы первым.

— А вы задержались? Почему?

— Старая история. Он меня остановил и стал упрекать за выпивку.

— Какую — сегодняшнюю или вчерашнюю?

— Конечно, вчерашнюю... Коротун, должно быть, подумал, что у меня похмелье.