Валерий Поволяев – Путь кочевника (страница 14)

Жизнь бывшего моряка в Острогожске вроде бы налаживалась, хотя и не всегда хватало продуктов – время было такое, прижало даже хлебные районы, не только промышленные, где, кроме железок, есть совсем было нечего.

Начало зарождаться челночное движение, и, в конце концов, челноки спасли Россию не только от вещевого обнищания, но и от бескормицы – привозили разные диковинные, ранее совсем неведомые коробочки с сухой лапшой, супами, кашей, с мясными и деликатесными морскими продуктами, с креветками и похожими на скрюченных окаменевших тараканов рачками. Вроде бы несъедобно было все это, но залитое кипятком и малость притомленное под какой-нибудь пластмассовой крышкой, делалось вкусным и даже немного полезным.

Товары эти были не европейские и не американские, в основном – азиатские. У челноков – людей в недавнем прошлом ученых, даже с кандидатскими степенями, появились помощники, которых острый на язык народ немедленно прозвал помогайками.

Окруженные помогайками челноки иногда приволакивали домой, на землю русскую, такой груз и такой величины и объема, который и в просторный железнодорожный вагон не вмещался. «Спасибо челнокам – выручили; если б не они – половина России загнулась от голода», – не раз говорил Яско и у себя дома, и в вечерних компаниях с соседями, и на службе в автомобильной части, и даже на рыбалке, ставшей в мутные ельцинские времена, как мы уже знаем, не очень добычливой, и был старший прапорщик, наверное, прав. Челноки с помогайками заменили собою государственные структуры, призванные кормить население. Но в структуры эти пришли пустые, никчемные люди, не отличающие горох от пшена, а повидло от кое-чего еще, всем несметным скопом своим они не смогли бы даже пару деревень накормить, не говоря уже о такой большой стране, как Россия.

Это Яско тоже понимал хорошо. И бравые, рукастые мужики, служившие в автомобильной части, также хорошо понимали.

Автомобильная часть начала разваливаться. Толковый командир, который помог мичману с переводом в Острогожск, последовал примеру Яско, взял, да и сам перевелся в другое место, более хлебное, оснащённое современной техникой, компьютеризированное, – такие люди, как правило, не пропадают. Вслед за командиром ушло еще несколько человек – в основном инженерный состав, и с их уходом показалось, что в острогожской части образовалась дырка.

Денег стали платить меньше, кормить хуже, а потом продуктовое обеспечение и вовсе урезали. А за ним и денежное.

Но старший прапорщик Яско каждый день являлся на службу, отмечал свое прибытие и убытие в журнале, более того, – каждый раз докладывался в Москву, поскольку часть их, номер 12116, была так называемой кадрированной.

Что такое кадрированная часть? Это, как правило, очень крепкое, практически офицерское соединение, где число служащих с сержантами и рядовыми званиями сведено до минимума. Иногда рядовых и сержантов вообще нет. Похоже, части такие появились в ельцинскую пору, раньше о них Яско даже не слышал. А может, они были и раньше, только о них никто не говорил.

Вечером, уходя домой, также оставлял соответствующую запись в журнале. И так – каждый день. Но жил он все-таки земными потребностями, а земные потребности надо было приобретать за деньги. В магазине. Либо на рынке. Или же напрямую, у челноков. Были среди его знакомых и такие. Приобретать земные потребности было не на что. Часть автомобильная, кадрированная, практически разбежалась уже совсем – во времена царя Бориса Николаевича такое происходило сплошь и рядом.

А Яско по-прежнему продолжал каждый день являться на службу – имущество-то – автомобили и прочую технику – сохранять, следить, чтобы железки не рассыпались. И автомобили, и ремонтные мастерские, и склад с запасными деталями – все, все, что во дворе части имелось, стояло под навесами, в помещениях, было загружено в подвалы, – одна опись этого богатства едва влезала в несколько толстых амбарных книг. Таких книг, как понимал Яско, было шесть.

Домой он не приносил ничего – ни копейки. Хотя и работал.

Это вообще было отличительной чертой, фишкой того времени – работать, как тягловая лошадь, и не получать зарплату. Зарплату получали другие.

Обходились тем, что давал огород, что было припасено раньше, что вырастало на ветках молодых фруктовых деревьев, подвизавшихся на огородных задах. Что-то иногда перепадало от деревенских родственников. Все-таки они имели возможность больше, чем городские жители, и земли у них было больше.

Сам Яско не заводил речи о деньгах, молчал, и Надежда Владимировна тоже не заводила, молчала, знала, насколько мужу сейчас тошно. Деньги, привезенные с севера, таяли на глазах, запас их скоро превратился в несколько мятых кредиток, на которые уже ничего нельзя было купить.

Цены прыгали каждый день. Точнее, подпрыгивали и застывали в верхотуре. Надежда Владимировна, заходя в магазин, спрашивала у продавщиц:

– Чего у вас цены-то растут так быстро? Ну, будто взбесились!

– Да доллар дорожает, вот цены все время и прыгают вверх. Мы же товар покупаем за доллары…

Логично. Но дома, стоя у плиты за приготовлением обеда, семье своей это не объяснишь. Кроме обеда еще каждый день надо завтракать и ужинать.

Наконец ситуация изменилась, доллар перестал дорожать, а потом и вовсе повернул в обратную сторону – начал дешеветь. Но цены в магазине по-прежнему ползли вверх, будто бы на долларовом рынке ничего не изменилось.

– Почему цены растут? – спрашивала Надежда Владимировна у продавщиц.

– Да доллар дешевеет! – отвечали те.

Вот такая ценовая политика существовала в России. Вернее, политики не было, а цены были.

– Скажи, ты когда из своей углеводородной части на резиновом ходу принесешь зарплату? Ну хотя бы одну за много месяцев, хотя бы маленькую?

Яско посмотрел на жену угрюмо и приподнял плечи – он этого не знал.

– Ну, в таком разе сходи к вышестоящему начальнику! – жена повысила голос. – Есть же здесь человек, которому ваша авторота подчиняется?

– Есть, да только не здесь, – сказал Яско и пошел к двери. Не оборачиваясь, пояснил: – Мне пора на службу!

В Острогожске была еще одна часть, не кадрированная, а нормальная, набранная по призыву, и Яско пошел к ее командиру.

Тот с тяжелым вздохом покачал головой, лицо его сделалось непроницаемым.

– Ничем не могу помочь – сказал он. – Сам еле концы с концами свожу. Рад бы помочь, да, – он красноречиво развел руки в стороны, жест этот требовал объяснений.

– А если я пожалуюсь? Мы все же по одному ведомству проходим.

– Жалуйся сколько хочешь, – спокойно и как-то обреченно проговорил командир части, – хоть самому министру. Я обижаться не буду.

Понял Яско – здесь он правды не добьется, и не потому, что этот усталый, с тяжелым серым лицом человек что-то скрывает, не хочет помочь, не желает раскупорить кубышку или растрясти заначку – просто не может. Сам сидит на мели, ноги по колено уже в беду погрузил. Вздохнул Яско, козырнул обреченно и вышел за дверь командирского кабинета.

– Хорошо! – сказал он. – Раз поступил дельный совет ехать к министру, я к нему и поеду. Поеду… Не знаю, чего добьюсь, но чего-нибудь добьюсь.

Как был Яско в пятнистой пехотной форме, в старых ботинках-берцах, с малыми деньгами в кармане, на которые даже стакан воды без сиропа не купишь, так в этом виде и поспешил на железнодорожный вокзал.

Там сел на поезд – сжалилась проводница, посадила прапорщика в вагон без билета, все равно ведь тому положен бесплатный проезд, – да еще в дороге угостила двумя стаканами чая и пачкой просроченных галет, других галет, как и обычного дорожного печенья, у нее не было. Даже железная дорога, обычно богатая, и та обнищала.

Время было такое. Время банкиров с карманами размером в полновесный мешок из-под муки и коров с длинными тощими ногами. Молока такие коровы не давали, зато быстро бегали – ни одна собака не могла догнать… Скорее бы время это непутевое прошло, в доме Яско об этом только и мечтали – быстрей бы!

Поезд шел медленно, хотя и считался скорым, – слишком много делал остановок, пыхтел, часто скрипел тормозами, буксовал, затем разгонялся и старался догнать свое время. Хорошо хоть, особо не застревал нигде.

Утром старший прапорщик Яско был в Москве. Москва ослепила его, и вообще она изменилась очень сильно. Не то чтобы наряднее стала или чище, либо наоборот, замусорилась, нет – она сделалась не очень русским, а каким-то закордонным городом, шотландским или ирландским, скажем так, было слишком много вывесок на английском языке. Невольно вспомнился поход на эсминце в Англию. Там вывесок на английском языке явно было меньше, чем здесь, вот такая грустная штука нарисовалась. Неужели мы собираемся догнать Англию? И в какой отрасли, спрашивается? В размещении рекламной уличной матерщины на иностранном языке? Или в какой-то еще?

Худо-бедно, но часа полтора он потерял, прежде чем нашел Министерство обороны. Но просто так в министерство не войдешь, даже если на тебе военная форма. «Значит, надо искать двери, в которые может войти всякий, в том числе и тот, на котором погон нет и наряжен он в деревенскую телогрейку». А к телогрейкам, как известно, погоны не идут, да и зацепить их не за что, и к тому же – это нелогично.

Такую дверь Яско нашел, это была приемная, в которую чаще всего стучались со всеми своими вопросами солдатские матери. Вопросы обычно сопровождались плачем и даже нервными рыданиями. Всякое случалось, в общем.