Валерий Попов – Нарисуем (страница 42)

Все лето узбеки (почему-то узбеки, а не кавказцы) ремонтировали платформу. Перила покрасили нежно-голубым. Видимо, это им напоминает купола медресе… скучают, видимо. А откуда им местные обычаи знать? Вот тут, прямо напротив будки кассы, лесенка была очень удобная. Если опаздываешь: купил билет — и в вагон! Заботливо убрали… Запыхавшись, вбежал с конца платформы — и к кассе спуститься уже никак! Слишком долго горю предавался: непозволительная роскошь в наши дни. Окинул взглядом платформу. В такой лучезарный день не торопятся в город возвращаться, лишь у меня срочное дело. Платформа — выдохнул с облегчением — пуста, только в самом ее начале обнимается какая-то молодая парочка. От них, вроде, неприятностей можно не ждать. Уж они-то, надеюсь, не контролеры. Электричка выскочила из-за поворота. В кассу не успеваю уже. Так поеду! Что значит сейчас какой-то штраф? Кажется лишь чрезмерным, когда к большому горю липнут мелкие неприятности: «За что?» Мгла… Электричка к перрону подошла, влюбленные наконец разомкнули объятья — и в лучах солнца у обоих на груди мелькнули бляхи с орлами. И я захохотал…

…Вот. Задумчиво уложил листки в портфель. Даже и не знаю… Разумеется, в тот день я и не думал рассказ писать: это где-то даже цинично. И, собираясь ранним утром, ручку с блокнотом выложил из портфеля: не тот день! Но у писателей «не тех дней», увы, не бывает. Под платформой бело-желтых окурков больше, чем гальки! Запомнил? Ну а в скорбной очереди чуть не сказал было: «Бог помог». Голос похоронной красавицы, ведущей прием граждан, безумно раздражал: мало того, что такую очередь собрала, еще разговаривает безобразно!.. Впрочем, люди как-то «защитились»: никто не рыдал. Словно и не место скорби: не только и всякая жизнь у нас растаяла, но даже и смерть!

И вдруг из приемной донесся вопль! И кого — нашей красавицы! Что так могло ужаснуть ее в этом привычном и даже постылом ей царстве смерти, среди урн и гробов? Может, сама смерть во всем своем парадном обличье явилась ей? Но такого не предусмотрено расценками и тарифами, не числится в списке предоставляемых услуг. Так что же? «А тебе-то что? Отдыхай!» — одернул я себя. Отдохнешь с вами!

Приоткрылась дверь, и, пятясь, явилась красавица. Взгляд ее был устремлен в комнату, и вытянутые руки тоже.

— Она! Опять она за свое! Носит и носит! — закричала служительница. И отпрыгнула от двери… Что-то приближалось.

Дверь медленно отъезжала с тягучим скрипом. И вот, вовсе не на той высоте, куда были устремлены все взоры, у самого пола появилась вдруг костистая голова кошки, потом тонкая шея с поднимающимися вверх-вниз косточками. Яркое солнце, вдруг хлынувшее из-за тучи, ошеломило ее. Она яростно подняла голову, усы задергались. В тонких белых ее зубах еще бился голый окровавленный птенец.

«Все! — понял я. — Обречен! В смысле, я. Как и птенец».

— Извините, — я обратился к соседу, — у вас ручки случайно нет?

…Ну вот. Нахлынувшие воспоминания помогли пережить неприятности, которые иначе могли бы подкосить. А так, унесясь мыслями, даже и не заметил, что давно уже явился «господин здешних мест» и, роясь совком в песке, насупясь, на меня поглядывал: «Кто такой?»

Ах, как же я так, не заметил его появления? И теперь, видя его, как-то не испугался. А еще час назад переживал, что его место тут занимаю. Ничего страшного! «Ремесло дарит силы», — говорят. «Отличник боевой и поэтической подготовки!»

Заверещал телефончик. Кто там еще желает померяться со мной?

— Алле!

Голос знакомый, но хриплый, треснутый. Из других эпох, как это «Строение 2».

Пека? Я уж думал… не думал ничего. Замело пургой! Из того же тополиного пуха, укрывшего жизнь.

Еще вчера шел по Комарову и вдруг увидал скорбную процессию… нет, еще живых. Выселяли с дач «нерентабельных» — инвалидов, ветеранов, репрессированных… Репрессировали опять! Освободить помещения! Словно колонна беженцев в пыли. Увидал знакомую, Людмилу Борисовну, с навьюченной тележкой, бывшую замечательную секретаршу Союза писателей, неспособного нынче никому помочь, подскочил, ухватился за горячую ручку со сколовшейся краской, потянул…

— Не беспокойся, Валерочка, — пропела она.

Да я и так всю жизнь старался не беспокоиться.

— Ничего.

Бодрость — мое ремесло.

— Я тоже на станцию.

Стояли телекамеры.

— Позор! — трусливо я крикнул в одну из них.

Казалось бы, после такого — чего еще? Но жизнь, к счастью, неисчерпаема — и в эту сторону тоже. Кстати, — прикинул уже как профессионал, — Пека, судя по его делам, тоже вполне заслуженно мог бы быть в той процессии. Но отдельно пошел. Его право!

— Здорово, хмырь!

— Помоги мне, — он прохрипел.

Да, на Пеку это не похоже. Обычно он бодро, с оскорблений начинал. Укатала жизнь.

— Что с тобой?

— А-а-а… — то ли стон, то ли начало фразы. Продолжения не дождался.

— Со здоровьем у тебя?

— То само собой. Но не в этом дело. Другое маленько… по твоей как раз части. Прилетай!

Легко сказать! Крылья, увы, так и не выросли. Как и гонорары. Что за «другое маленько»? Потрудней схватки с болезнями? Что ж там за этим идет? На себя у меня сил давно уже нету. Но, спасибо другу, для него силы есть!

В Домодедове давно не бывал. Не узнать. Все сияет! Помню унылый «совок», стены темно-зеленой масляной краски, тесный затхлый салон в самолете, мрачные стюардессы. И в перестройку летал. Вспоминаю как ужас. Свет то и дело гас. Какие-то грязные растрепанные старухи продавали прямо с полу, с газет какие-то чудовищные пирожки с картошкой… И вот — люкс! Победивший капитализм! И на Пьяной Горе, я читал, выстроили новый шикарный аэропорт, на новом месте, миллиарды вложили.

И только садясь уже в самолет (не через поле, а через теплую трубу-коридор)… предупредительнейшие стюардессы… вспомнил вдруг, что направление-то не слишком безопасным считается. Недавно при взлете самолет не набрал нужную высоту, рухнул в тундру, а совсем, что ли, позавчера — приземлился неудачно, не хватило полосы, говорят, врезался в гаражи, которые почему-то там оказались. И вместе с гаражами, машинами загорелся и сам.

Сосед-толстяк, заполнивший все свое кресло и половину моего, сразу же и начал разговор с этой темы:

— Да, наехал на гаражи. А что ж вы хотите!

Причем как-то спокойно и даже с удовольствием… словно нам это ничем не грозит.

— Половину бетона украли! Полосы — коротышки! Ни разогнаться, ни толком затормозить. А журналисты, сволочи, пишут: аномальная зона!

Так на хрена мы летим? Самое удивительное, что пассажиры со всех сторон версию эту охотно подхватили… не веря как бы, что это и к ним может поиметь отношение. Единственная как бы проблема, вызвавшая спор, — часть из них и влияние аномальности не отрицала.

Второе, что поразило меня, — большинство пассажиров, даже женщины, были обнажены. В смысле — в кургузых ярких маечках, шлепанцах, шортах. Гладкие, загорелые. Куда я лечу? Может, в Азию? В Африку? Нет, судя по разговорам, все-таки мы летим на заполярную Пьяную Гору. И наоборот, не в Африку-Азию, а из Азии-Африки они летят, с жарких курортов — Абу-Даби, Хургады, Шарм-эль-Шейха. Да, сдвинулась жизнь. Наверно, все же не зря были все усилия. А что не хватает длины полос… то пассажирам этим, хорошо отдохнувшим и попившим и продолжавшим, кстати, отдыхать, опорожнять яркую, звонкую посуду из «дьюти фри», такое положение не казалось почему-то слишком ужасным… Может, некоторые из них как раз и строили эти полосы? Сосед бизнесменом оказался — вез партию игрушечных кастетов из Москвы. Причем для детских домов — бесплатно! Смычка бизнеса с совестью. Выпили с ним. После чего вообще все в теплом свете мне стало казаться… Пека. Что такого случилось с ним? Да уж ничего большего, чем с другими. Кстати, если уж быть до конца откровенным, тогда из джипа, который мы так тщательно таранили с ним, вышел кто? Правильно, Кузьмин. Бережно вынул родственника из слегка покореженной машины… Мне, кстати, пришлось выбираться самому. И тогда. И после этого. И до сих пор!

Так что друг мой, как всегда, преувеличивает. Наверняка тесть его не бросил, пристроил в какие-нибудь инструкторы-консультанты, и, как произошло с некоторыми, кому повезло, Пека постепенно «возмущенно разбогател», продолжая при этом проклинать новые порядки, коррупцию и воровство… лишь в своем конкретном случае этого не замечая или называя это как-то иначе, более уважительно… Да, злость теперь порою захлестывает меня! Годы… А теперь он, даже не поинтересовавшись, как я-то живу, повелел приехать «спасти его». Вопрос: кого еще надо спасать?.. Замотал меня перелет!

— Вот они! Вот они! — пронеслось по салону.

И хотя уже горело табло и все были пристегнуты, потянулись к иллюминаторам… А вот и «они»! Поле с посадочными полосами, а на краю, как ядерный взрыв, — черные, скукоженные, нагроможденные друг на друга коробки — те самые гаражи. Это какой же был взрыв, если железо скукожилось и обуглилось?

— Со всего города гаражи сюда согнали, — глухо, словно сквозь вату, чей-то голос проговорил.

Уши болят, заложены. Опускаемся. В аккурат туда! Схватился за подлокотники, откинулся…

— Тоже в основном с курортов летели, — тот же голос. Что за доброхот?

Удар! Покатились, подпрыгивая. Глухие овации летчикам… Хотя и те пассажиры, говорят, поаплодировать успели… Стоим. И все сразу загомонили весело — хоп хны!