Валерий Попов – Нарисуем (страница 26)

— Но они-то виноваты чем?

Спокойно, спокойно!.. У меня нервов нет. Проблемы лишь у других — должен их устаканивать.

— Может, кому другому пригодятся? — предположил я. Аргумент подействовал. Пека поставил банку. Часть гуманизма все-таки проявил. И «фершал» оживился.

— Там, — синея глазками, произнес, — ждет один…

— Разберусь! — отчеканил Пека.

В сыром садике на скамейке развалился мужик. К блаженству готовился: щурил глазки, сладко почесывался весь. Рубашка на пузе распущена. Ботинки на голую ногу, без шнурков… даже завидно. Вольготно живут! Увидел нас — и глазки сразу сделались стальные.

— Вы хто?

— Курортную книжку! — Пека неподкупную руку протянул.

— Так мы с Трофимычем…

— Забудь про него! — это я рявкнул. Тоже «заступил».

— Что там у тебя? — Пека строго указал на мешочек возле ботинка. Мешочек был поднят.

— Сушеный снеток.

— Сыпь. У тебя есть во что? — Пека ко мне обернулся.

— А то!

Я тоже понимаю свой пост. Как чувствовал: уходя с виллы, пакетик захватил. Урвал я его на одной литературной премии… то есть премия другому досталась, а я зато пакетик урвал!

— Шурши, шурши! — нагло говорил Пека, когда тот вопросительно прерывал сухую струйку. Коррупция полным ходом пошла! — Ладно, иди. — Пека наконец насытил свой взгляд. Взяткодатель ушел в пиявочную. — Да… — Пека зачерпнул горсть, пристально вглядывался в рыбешек, решив, видимо, внести лирическую составляющую. — Первая моя еда! Голодно жили, а у соседки в сенях стоял мешок снетков. Зачерпнешь на ходу — и после хрустишь полдня. Солененькие! — напряженно всматривался в эти сушеные запятые. Лицо его исказила мука. Видимо, никак не удавалось ему найти тут свое оправдание. — А эти… злые какие-то! — подбросил их на своей мозолистой ладони. Стыдно в глаза глядеть снеткам!

— Ну почему? — проговорил я. — Вот этот, глазастенький, вроде бы ничего.

— На. Спрячь пока! — Пека протянул мне пакет. Щедро делился криминалом. И так бы мы, может, и жили с ним, не зная отказа, а может быть, даже меры, в пиявках и снетках, но… слишком громкий оказался пакет!

— Что он у тебя — из жести, что ли? — злобно сказал Пека, когда мы пошли.

— Да это снеток такой шумный.

Буквально шагу без грохота не шагнуть! Пека, наверное, думает — я нарочно?

В грязелечебницу с ним заглянули — грязь аппетитно чавкала в чанах, шли пузыри. Но грязехранительница суровая оказалась женщина, хоть и привлекательная — выгнала нас!

— Если б вы были настоящий директор — знали бы, что в грязелечебницу можно входить только в специальной одежде и обуви!

Опозорившись, вышли.

Пошли через мост.

— Эх! — Пека вдруг вырвал у меня пакет, с громким шорохом стал снетков в воду ссыпать. Прощай, коррупция! Но не успел я погрустить толком, как Пека сам вслед за снетками через перила полез — к счастью, запутался.

— Ты куда? Ведь пиявки ж не помогают тебе!

Но он, похоже, не к пиявкам собрался. Боролись с ним. В результате запутались, как в гамаке, висели над бездной… Вот был бы тут Митька, пацан, — он бы нас распутал. А так некому… Пришлось самим.

Стояли на моем берегу, тяжело дыша. Дальше что? Ничего? Расстаемся?

— На! — Пека вытащил из кармана заветную тряпочку, развернул. До боли знакомые корявые бляшки: золотортуть! — Держи! Тебе жить!

Слезы потекли.

— А тебе?

— Мне своего яду хватает! — гулко ударил в грудь. Звук необычный.

Да, мне жить… Но если лишь на бляшки надеяться — жить недолго. Так не пойдет! Полюбовавшись, завернул бляшки в тряпочку, назад протянул. Пришло, видно, мое время. Пора Пеку поднимать. «Нарисуем!» — как говорили когда-то мы.

— Пошли!

— Куда? — Он пошел неуверенно, но с надеждой.

— Нарисуем!.. Ты знаешь, кто здесь находится?! — я вскричал.

— Гуня, что ли?

Реагировал неадекватно!

— Да!

— Не вижу наживы! — грубо Пека сказал. С лету вырубает Гуню! Ну нет уж! Ни одному своему герою не дам отдыхать!

— Все увидишь, — я пообещал.

А что, интересно, увидит он?

— В кино хочет тебя снять… кинозвезда ты наша!

Я радостно ускорил шаги. Пека плелся. На «Марш энтузиастов» это мало похоже.

— Да, — я обернулся назад. Буквы «ГОРНЯК ЗАПОЛЯРЬЯ» на том берегу как город стояли, — кстати, — вскользь произнес, — ты не можешь ли, как директор в соку, эти буквы убрать… хотя бы на время?

Не одно сделаю, так хоть другое.

— Фильм-то исторический. Понимаешь? Буквы эти не лезут в него.

— Во! — Он ответил своим любимым жестом, хлопнув по сгибу руки, и я им залюбовался, как прежде! Он прав. Если тут и есть что-то историческое — то эти буквы.

До виллы все-таки добрели. И увидели!

Стаю шикарных машин. Какой, на хрен, тут век?

Тем временем проходили мимо нас:

известный общественный деятель (бывший подводный чекист);

брюнет, известный как обладатель дырки в государственной границе (он же главный таможенник);

два ярых политических противника… бурно прильнувших с двух сторон к одной красотке;

маленький неприметный человечек по кличке «Украл Урал»;

два известных телевизионных обозревателя — и оба оборотни…

Бодрый гомон. Объятия лидеров различных масштабов.

Спортсмены с развернутыми знаменами.

Гуня стоял почему-то во фраке… Пламенный революционер?

Стройно казаки подошли — каждые в своей форме. Кубанцы, гребенские, донцы, терцы, ногайцы. Впереди шел усатый есаул.

— Куда нам?

— Мы, кажется, с вами договаривались, — нервно Гуня вскричал, — что вы будете осуществлять охрану!

— Могем! — добродушно откликнулся есаул.

— Ну давай, Санчо, командуй! — загомонили казаки.