Валерий Попов – Нарисуем (страница 13)
— Если не трудно, уделите мне минуту…
— Могем.
— Я умею быть благодарным, — взволнованно Гуня произнес. — И не намерен оставаться в долгу за то, что вы сделали для нас с мамой. — Гуня сглотнул. — Поэтому, что я могу сделать? Могу предложить вам обоим работу в министерстве экономики.
— А почему не кинематографии? — я капризно спросил.
Гуня скромно развел руками: что могу.
— Должности, конечно, не слишком высокие, но возможен рост.
Душевный мужик! Или это Инна старается, сердешная, переживает за резкость свою?
Глянул на Пеку — как?
— Нет! — прохрипел Пека. — Меня мои зеки ждут.
Гуня перевел взгляд на меня.
— И меня ждут… его зеки, — прохрипел я.
Заскрипел пол.
— Ты чего?
— Да собираюсь тут.
Я окаменел.
— Один, похоже, остался аргумент, — произнес он с тяжелым вздохом. — Зато аргумент этот всегда с собой!
— Так ночь же, — пролепетал я.
— Самое время.
Грузно ступая, ушел. На тяжкий труд. Часа три я метался… правда, не вставал… Заскрипела дверка.
— Ну что, поговорили? — пролепетал я.
— Это вы только разговаривать мастера! — усмехнулся он.
Откуда, интересно, у него такая информация?
— Все! — под утро Пека произнес. — Как Кузьмин вернется — к нему пойдем!
О моей роли я, кажется, догадываюсь.
— Так ты женишься… все же?
Это «все же» я зря сказал — довольно злобно он на меня глянул.
— Я горняк!
Горняки, видимо, сразу женятся, чуть что! Жалко, что я не горняк и не имею столь твердых убеждений… упускаю шанс!
Мы долго маялись, пытались уснуть, и вдруг дверка распахнулась — и мы зажмурились от хлынувшего солнца.
— Сгинь! — скомандовала Инна, увидев меня.
Нарисовал!
— О-хо-хо! Тошнехонько…
Мы снова валялись у цистерны с хирсой.
— Велит натурщиком стать у нее в академии! — хрипел Пека. — Голым перед студентами стоять. С х… до земли!
Ей, конечно, виднее.
— Надо было министерство брать! — вырвалось у меня. — Поздно уже. Гуня обиделся.
И его можно понять. А наше место — вот тут. Вот таков наш рабочий ответ всем этим революционерам, балеринам, министрам-капиталистам!
Правда, Пека что-то сник. Еще выпил и валялся, как куль. Я схватил его за грудки: «Я из тебя вытрясу образ!»
Обиталище наше скоро на склад стеклотары стало походить. Конечно, это требовало расходов немалых.
— Колготки женские, — читал я.
— Вычеркиваем!
Читать список вожделенных товаров, переданный «ходоку в столицу» его земляками (надо понимать, вместе с деньгами), Пека поручал почему-то мне (видимо, чтобы я разделял с ним моральную ответственность).
— Телевизор цветной.
— Это оставляем пока. Пошукай что-нибудь помельче.
— Кольцо с топазом.
— Это давай! — Вынимал деньги, обернутые запиской…
Продолжали чтение на другой день. Хотя читать уже особенно было нечего — все повычеркнуто.
— Колготки детские.
Вычеркнули, обливаясь слезами. Все-таки Пека был человек добросовестный, вел строжайший баланс и учет: что именно пропито, какого числа. И главное — в какое время. Вот так!
— Ты поймешь, что там за люди у нас. Слова упрека не скажут! Вот увидишь. — Пека вглядывался в сияющую даль. Такой оптимистический взгляд на мир свойственен, вообще, начинающим алкоголикам: вот сейчас, еще один глоток, и все засияет!
— О-хо-хо!
Мы снова с ним валялись у цистерны с хирсой.
— Рада предлагает мне ее заместителем по производственной части пойти. Квартира, машина, — выдал страшную кладбищенскую тайну мой друг.
Я резко (или мне показалось, что резко) сел. Ах вот оно что! Прощальный ужин! Прощай, наш трудовой с Пекой подвиг, неродившийся наш сценарий!
— На Пьяную Гору, стало быть, не вернешься? — самым незаинтересованным тоном осведомился я.
— Не только я вернусь на Пьяную Гору — но и ты туда поедешь. Все!
Он решительно поднялся.
Мы приблизились к сказочному домику за оградой. Рядом сиял пожарный водоем. По его поверхности, искажая гладь, сновали всяческие водомерки и уховертки.
— Ты первый заходи, — вдруг смалодушничал Пека.
— Нет уж, ты!
Рада сидела за столом, в углу висели саван, коса. Все как положено.
— Скажи, чтобы он ушел! — Она ткнула в меня острым пальцем.
— Наоборот, это я ухожу! — смело Пека произнес.
— Недоволен? Ты сколько взял с этих фраеров? Мало тебе?
— Меня это уже не колышет.