Валерий Перевозчиков – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2 (страница 24)

— Да, и она упоминает там и ваше имя… Но всё-таки желудочное кровотечение, а не разрыв сосуда в горле?

— Желудочно-кишечное кровотечение — это окончательный диагноз, а причины этого могут быть разными… Тогда диагностика была не на столь высоком уровне, я даже не помню, делали мы гастроскопию или нет? Но мы думали, нет ли там кровотечении из вен пищевода…

— Состояние было тяжёлым, а была опасность для жизни?

— Конечно. Если говорить медицинскими терминами: резко упало давление, был очень низкий уровень гемоглобина. Именно поэтому Высоцкий и попал в реанимацию, надо было проводить интенсивную терапию. Но вывели мы его из этого состояний довольно быстро, кажется, он выписался прямо от нас… Но, может быть, полежал некоторое время в «хирургии».

Леонид Сульповар, Вера Карташёва, Владимир Высоцкий и Марина Влади (со спины). Реанимационное отделение института им. В. В. Склифосовского, начало 1976 г.

Фото. И. Гаврилова

— Марина Влади всё это время была в отделении?

— Она всё время не отходила от Володи. Практически целые сутки сидела у нас в ординаторской. В палату мы её не пускали, а вот в ординаторской она сидела всё это время.

— Это ваша первая встреча, а следующая?

— Следующая? Как-то само собой получилось, что мы начали в тяжёлые минуты Володе помогать… В периоды его «ухода в пике». Мы познакомились с его друзьями, они звонили… Приезжали и выводили его из этих состояний. Помогали, во всяком случае… Это было… Трудно сказать, насколько часто это было… Эпизодически… Мы ходили в театр. Володя приглашал на концерты, иногда просто так заезжали к нему… А более тесные отношения сложились в последние годы его жизни, начиная, примерно, с 1977 года.

— Физические данные Высоцкого?

— Физически Володя был очень развит, в нём всегда чувствовалась невероятная сила. И именно мужская сила. А здоровье… При всей его физической развитости и тренированности в последние годы здоровье, конечно, было подорвано. Подорвано его образом жизни — неупорядоченным, без сна и отдыха… И это давало о себе знать.

— А когда в Москве бывала Марина Влади, этот образ жизни стабилизировался?

— Безусловно. Во всяком случае, насколько я мог это видеть… Володин дом на Малой Грузинской иногда был похож на проходной двор: одни входят, другие выходят… Эта вечная толпа… Многих я знал, однако мелькали и совершенно незнакомые лица. Но стоило появиться Марине, как всё это исчезало. Конечно, люди приходили, но это был совершенно другой круг. И был совершенно другой стиль жизни. И «уходов в пике» было гораздо меньше…

— Что это такое — «уход в пике» — с точки зрения медицины?

— В пике или в штопор? В тот период это было просто злоупотребление алкоголем. Что называется, «надирание» и уход из этой жизни в другую, бессознательную, может быть, даже потустороннюю. Откуда нам и приходилось его «доставать». Но был ли Володя алкоголиком? Всей информацией я не обладаю, были и другие врачи, которые помогали ему. Но я могу совершенно определённо сказать, что алкоголиком он не был. Люди, подверженные этой патологии, — запущенные, опустившиеся. Володя был абсолютно другим. Допустим, через день или два мы выводили его из этого болезненного состояния, Володя становился другим человеком: собранным, подтянутым, готовым работать. А почему это происходило? Понимаете, вся его жизнь — замотанная, задёрганная: театр, концерты, ночная работа — и всё в бешеном темпе… Да ещё темперамент холерика, который у него, безусловно, был… Всё это говорило о том, что рано или поздно он может сорваться. В общем, чувствовалось, что есть определённая взаимосвязь между его образом жизни и этими срывами.

— То есть, эти срывы, возможно, были какой-то формой разрядки?

— Не возможно, а именно так и было… А ещё это была форма ухода из мира, который его страшно раздражал. Уже последние годы… Сидим, смотрим телевизор… Очередная банальность или глупость. Ну, мы могли скептически улыбнуться или равнодушно отвернуться. А Володя не мог спокойно это выносить, он давал такие пики! Совершенно неадекватная, на наш взгляд, реакция! И потом ещё долго не мог успокоиться… У него не было этого безразличия, свойственного большинству, он жутко переживал всё, что происходило… В общем, не мог смириться. По-видимому, это было связано и с его внутренним складом.

— А вы говорили с Высоцким об этих срывах?

— Никогда. Он и сам никогда не вспоминал об этом. Ну, и мы тоже. Хотя для всех нас это были тяжёлые времена… Чувство вины у Володи внутри, конечно, было. Но мы никогда не возвращались к этим вещам.

— А теперь давайте поговорим о другом. Высоцкий выступал в Институте Склифосовского?

— Да, два раза… Когда у нас в отделении лежал Высоцкий, то все под разными предлогами старались забежать. Спросить, попросить, взять, в общем, весь институт бывал у нас… И я однажды сказал Володе:

— Давай сделаем у нас концерт?

— Конечно, сделаем…

В старом шереметьевском здании Института есть конференц-зал, там Володя и дал концерт. Всё это мы официально оформили через местком, напечатали билеты… Что там творилось! Как просочилось, как узнали?! Самое интересное — вся райкомовская знать сидела в первых рядах. Какими путями они достали билеты — не знаю… Там ещё есть балкон, так он чуть не обвалился, столько набилось людей! Концерт прошёл на невероятном подъем! А потом… Мы, конечно, знали, что Володя не пьёт, но всё же накрыли стол у нас в ординаторской… Опять битком! Все надеялись, что Высоцкий ещё будет петь, ждали: вот сейчас начнётся самое интересное! А он пришел спокойно посидел и очень скоро уехал. Ну, а банкет продолжался и без Высоцкого…

— Вы сказали, что звонили друзья… А кого из друзей Высоцкого вы знали? Вообще, каков был круг общения в те годы?

— Володя связывал и объединял очень многих людей. Был такой большой круг не друзей, а знакомых… А друзей? Я знал Севу Абдулова, Вадима Ивановича Туманова, Валеру Янкловича… Ну и, конечно, товарищей по театру.

— А что вы могли бы сказать об Игоре Годяеве, к сожалению, уже покойном?

— Что я могу сказать… Я с Игорем много работал, он был фельдшером на реанимобиле. Молодой человек и весьма неординарная личность, хотя и с некоторыми комплексами… Игорь всегда искал чего-то необычного. А Высоцкий и вся атмосфера вокруг него — это, конечно, его очень привлекало. Игорь много сделал для Володи, и Высоцкий его принимал, в общем, нормально. У них были свои отношения, о которых не мне судить.

— А у вас с Высоцким были откровенные разговоры?

— Вообще Володя был достаточно скрытным человеком… Наверное, перед кем-то он и раскрывался, но я не был с ним настолько близок… Со мной был один откровенный разговор, но это было единственный раз. В 79 году мы сидели с ним в машине около моего дома и часа полтора разговаривали. И Володя немного приоткрыл свою душу. Это был обстоятельный разговор обо всём, что его тревожит и волнует. Его страшно угнетало болезненное состояние, он чувствовал, что уже не может творчески работать, что он теряет Марину. Он говорил о том, чего уже никогда не сможет вернуть в своей жизни… А тогда начиналось хоть какое-то официальное признание. Я помню, как он радовался, когда ему предложили снимать фильм «Зелёный фургон». Он говорил, что будет сам снимать и сыграет главную роль… А потом ему всё это обрезали. Это тоже был удар. Но всё же он многое уже сделал и многого достиг, и его мучило чувство, что всё это теряется. «Какая-то безысходность», — как он сам говорил…

— А вы говорили о болезни?

— Да, потому что к этому времени я уже знал о наркотиках… Володя говорил, что ощущает в себе два «я»: одно хочет работать, делать, любить, и второе, которое тянет его совсем в другую сторону, в эту пропасть безысходности. И постоянное противоборство двух «я» делает его жизнь совершенно невыносимой. У него не получалась жизнь с какими-то определёнными поступками, он метался из одной стороны в другую. Два раздирающих начала делали его жизнь страшной и невыносимой… А болезнь к этому времени зашла уже очень далеко. И я начал искать, что ещё можно сделать. Единственный человек, который этим тогда занимался, был профессор Лужников. К нему я и обратился. И у меня была большая надежда — и я Володю в этом убедил, — что мы выведем его из этого состояния. Лужников разрабатывал новый метод — гемосорбцию. Я договорился, но то не было адсорбента, то ребята выезжали в другие города. А Володя ждал, каждый день звонил: «Ну, где? Ну, когда?» И наконец мы это сделали… Я пришёл к нему, посмотрел и понял, что и здесь мы ничего не добились. Тогда мы думали, что гемосорбция поможет снять интоксикацию, абстинентный синдром… Но теперь ясно, что это не является стопроцентной гарантией.

— Как вы думаете, когда и каким образом Высоцкий мог столкнуться с наркотиками?

— Понимаете, когда мы выводили Володю из тяжёлых состояний, то знали, что можно, а что нельзя; знали, чего следует бояться… Ведь в этом процессе используются вещества наркотического ряда. Володя попадал в разные места и где-то его, скорее всего, передозировали. Тогда «выход» проще… В общем, я думаю, что вкус наркотика он ощутил на фоне «выхода из пике». Где и когда, я не знаю… От меня Володя очень долго это скрывал. Я только в 79 году догадался — сам понял, — что дело тут уже не в алкоголе, а совсем в другом… И для меня это было очень грустным открытием — с наркотиками бороться куда трудней… Доз я не знаю. Хотя мне рассказывали, что они были совершенно фантастическими! Мы с Володей об этом никогда не говорили.