Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 51)
По всем учебным правилам, допрос я повел в мягком тоне и начал с предметов отвлеченных. Расспросил о житье–бытье, о взаимоотношениях с Зосей, о службе, поинтересовался, часто ли выпивает, а когда выпьет, каков – спокоен или, наоборот, вспыльчив, занес полученные ответы в протокол и, как бы между прочим, спрашиваю:
– Чернышева знаете?
– Знаком.
– Давно?
– А что?
– Отвечайте!
– Давно.
– С какого времени?
– Я же сказал: давно.
– Слушайте, – говорю. – Так у нас не пойдет. Вы в прокуратуре, а не в гостях. Отвечайте по существу.
Вот тут–то и показал Чеслав характер. Смерил меня взглядом, пожевал папироску и – замолчал. И, как я ни бился, не проронил больше ни слова. Пришлось мне в протокол собственноручно выписывать малоприятную для моего следовательского гонора фразу: «Ответа нет», а под конец ещё одну – совсем уже обидную: «От подписи отказался» – и вызывать понятых.
Но, видно, судьбе показалось, что мало для меня такого испытания; она приберегла новое. Вынес я постановление об аресте Михайловского, подписал и понес прокурору на утверждение. В тюрьме, думаю, Михайловский иначе запоет. Посидит в камере среди шпаны, перейдет с домашних хлебов на ржаной паек и, глядишь, развяжет язык.
Прочитал прокурор мою бумагу, спрашивает:
– Не рано ли?
– Что вы, – говорю. – В самый раз!
И излагаю ему свою позицию. Даже новые доводы по ходу отыскал – дескать, находясь в изоляции, Чеслав потеряет возможность сговариваться с Зосей и, помимо прочего, влиять на свидетелей.
Выслушал меня прокурор. Очень внимательно выслушал.
– Значит, не повлияет? – говорит. – В изоляции?.. Это вы здорово придумали. Молодцом, молодцом, Оленин… А я–то, старый дурень, полагал, что не впустую вам про случай с попом рассказывал. С сельским батюшкой…
Многое он ещё мне сказал: и об объективности следовательской, и о вреде поспешности, и о том, что терпение – мать успеха, и о пользе кропотливого изучения мельчайших деталей, но я, поостыв, и сам сообразил, что забрел куда–то не туда. Чем я уличал Михайловского? Тоненькой цепочкой косвенных улик, каждая из которых, взятая в отдельности, ровным счетом ничего не доказывала. Опознанная Милехиным шинель? Бурки? Заключение экспертизы, что на бурках и шинели имеются следы человеческой крови? Показания, что Михайловскому было известно прошлое Зоей? Какое всё это имело доказательственное значение, если я не установил важнейшего – что убит именно Чернышев? А что, если Чернышев бежал из Москвы… ну, хотя бы потому, что испугался угроз Михайловского? И убит не он, а кто–то другой? И шинель не его, и бурки…
Вернулся я в свою комнату, где под присмотром понятых ожидал меня Михайловский, вручил ему повестку на очередной допрос и, взяв подписку о невыезде, отпустил восвояси.
ГЛАВА 11
Невеселый это был вечер. Материалы по делу я взял с собой домой и просидел за ними допоздна. Папирос выкурил бездну, но путного ничего так и не придумал.
Сижу, курю, а Пека – возле, юлой вертится.
– Серёж, а Серёж…
– Чего тебе? – говорю.
– Не сознался он?
– Не сознался, – говорю.
– А сознается?
– Сознается.
– А тогда чего?
В этот вечер мне позарез нужен был слушатель. Такой, как Пека. Чтобы не перебивал, не читал мораль, не философствовал глубоко на мелком месте.
Так и получилось, что за неимением более подходящего собеседника рассказал я Пеке о своих неудачах,
Задумался он.
– Да, – говорит. – А ты его попугай…
– Как это – попугай?
– Скажи, что застрелишь. Я книжку одну читал. Мировая. Нат Пинкертон называется. У него там ещё помощник есть – Боб Руланд. Здорово они бандита одного напугали. Посадили на электрический стул и говорят: признавайся, или мы тебя сейчас казним и будешь ты обугленный труп.
Смешно мне стало.
– Ладно, – говорю. – Попугаю. А ты давай ложись спать, Боб Руланд.
Уложил я Пеку, загасил верхний свет и отправился на кухню картошку варить к приходу Комарова–старшего. Такая у нас с ним была договоренность: кто раньше освободится с работы, тот и стряпает ужин. Меню у нас было не очень разнообразное – жареный картофель с салом или каша–овсянка на молоке, но без сала. Готовить их мы наловчились мастерски. С «секретами», по особой – у каждого своя – технологии.
Комаров приехал за полночь. Поужинали мы с ним и стали держать военный совет.
И кое–что придумали.
Утром рассказал я прокурору о нашем с Комаровым плане. Понравилось ему.
– Наконец–то, – говорит, – слышу я речи не мальчика, но мужа. Желаю успеха.
План наш был до смешного прост. Раз Михайловский предпочитает молчать, допрашивать его бессмысленно. Больше того – глупо, ибо после каждого допроса он будет, по существу, из наших рук получать информацию о ходе следствия. Не лучше ли в таком случае не вызывать его вообще? До поры до времени, разумеется. Пока не скопим нужного количества данных… А пока… пока пусть себе думает, что мы от него отступились. Если убил он, то рано или поздно он вспомнит об оставленных на месте преступления следах и попытается их уничтожить. И на этом попадется, ибо Комаров взял под наблюдение каждый шаг его и Зоси.
Автором плана считался я, но принадлежал он не мне, а Комарову. Прокурор со своей стороны тоже внёс предложение – дать работникам розыска задание установить всех знакомых Чернышева и допросить их под одним углом: что, когда и при каких обстоятельствах говорил он о своих отношениях с Зосей. Не жаловался ли, что ему угрожают? Не боялся ли чего?
ГЛАВА 12
Утром позвонили водолазы. В шести свертках, найденных ими под корягой и тиной у самого берега пруда, оказались части трупа, пригодные для опознания и экспертизы.
Выехал я на место происшествия по звонку бригадира и застал его в состоянии тихого раскаяния.
– Вы, – говорит, – на меня не серчайте. Зря я вам, выходит, концерт представлял. Ошибся маленько И то – сами поймите – что такое есть водолаз? Морской орел, дельфин, вольный житель океана. Ему трудности подай, ему простор нужен, а тут его сунули в лужу копаться во всяком дерьме. Обидно! Мы же, как ни крути, ЭПРОН – экспедиция подводных работ особого назначения. Пакетботы со дна поднимаем, «Черный принц» с английским золотом искали – государственного масштаба работа.
В общем, оказался он хорошим парнем, этот водолаз. Немножко, конечно, хвастун, немножко – трепач, но по сути – простой и незлопамятный.
– Начальнику, – говорит, – передай наш одесский. Убедительный он у вас человек.
– Убедительный, – говорю.
– И ещё передай – ты слушай сюда, товарищ, – дамочка тут одна на днях крутилась. Очень интересовалась знать, чем мы заняты и что нашли. На лицо здорово привлекательная. Блондинка и всё такое прочее. И фигурка, и ножки – всё при ней.
Судя по описанию, это была Зося. В тот же день предъявил я водолазам, порознь, фотографию Михайловской, полученную Комаровым путями неисповедимыми и в рекордный срок. Вообще, как я успел заметить, Комаров говорил мало, а делал много. Способов своих, повторяю, он не раскрывал никому, даже мне, хотя жизнь под одной крышей сблизила нас настолько, что злые языки в прокуратуре острили, что, дескать, субинспектор достает для Оленина улики по блату. Словечко «по блату» тогда только что из воровского жаргона вошло в обиход и было модным.
Опознание Зоси по фотокарточке провел прокурор, который мало–помалу ушел в дело с головой.
В итоге к вечеру я с превеликим удовольствием любовался тремя протоколами, из которых явствовало, что дамочка, расспрашивавшая водолазов о занятиях, и Зося Михайловская – суть одно и то же.
Четвертый протокол составил я сам, и он был мне особенно дорог! Ещё бы! Ведь Милехин категорически опознал Чернышева по татуировке на левой руке и стриженным ежиком каштановым волосам.
Сразу же после ухода водолазов прокурор мой забрал все шесть свертков, уложил в портфель мое постановление о назначении экспертизы и уехал, поклявшись уговорить, уломать, улестить на худой конец патологоанатома дать заключение не позже чем к ночи.
– Надо будет – на колени стану…
– Откажет.
– А это мы посмотрим!
С тем и отбыл.
А я переулками не спеша пошел домой. В самом расчудесном настроении, не ведая, что не далее как через час отравит мне его Пека злокозненнейшим образом.
ГЛАВА 13
Обычно Комаров возвращался позднее меня, а тут оказался дома. Выглянул из кухни на мой голос, молча ткнул пальцем в перекинутое через плечо хозяйственное полотенце (мол, занят, готовлю ужин), поглядел на меня как–то странно и – назад, к плите. Ну, думаю, не в духе нынче Андрей свет Иванович, не иначе как с Пекой не поладил.