Валерий Осипов – Апрель (страница 47)
— Сколько человек?
— Тридцать.
— А здесь не менее трех тысяч человек…
— Александр Ильич, вас приглашают в депутацию!
— Я не один, со мной сестра.
— Про сестру ничего не сказали.
— Тогда я лучше постою здесь.
— Число мест ограничено, Александр Ильич, всего тридцать кандидатур. Не обижайтесь.
— Я не обижаюсь.
Городовые отошли от ворот. Со скрипом разъехались громоздкие чугунные створки. Студенты, выбранные в депутацию, подняли венки над головами, медленно двинулись за ограду кладбища.
Аня и Саша стояли около самой ограды. Депутация с венками, предводительствуемая приставом, уходила между деревьями в глубину кладбища. Позади студентов, все время оглядываясь на оставшихся за оградой, словно опасаясь нападения со спины, шло несколько полицейских унтер-офицеров. Сапоги унтеров месили грязь на узкой тропинке между крестами и памятниками, скользили по могилам. Прижавшись лицом к прутьям решетки, Саша пристально смотрел вслед студенческой колонне, окруженной со всех сторон городовыми.
— Добролюбов, — услышала вдруг Аня тихий и горестный голос брата, — ведь это же история. А ее топчут сапогами… Неужели вся эта полицейская свора так уверена в своей силе, что не страшится оскорблять даже простейшие гражданские чувства? Неужели ничто не может поколебать наглой уверенности всех этих приставов и унтеров в своей безнаказанности?
Аня взяла Сашу под руку. Саша быстро повернулся к сестре. Лицо его было возбуждено, глаза лихорадочно блестели.
— Это же неестественно, понимаешь, неестественно, — свистящим шепотом заговорил Саша, — даже не пытаться дать отпора этому наглому насилию! Здоровая человеческая натура не может быть столь безропотно покорной. Всякая несправедливость, а тем более такая вызывающая, как сегодня, основанная лишь на превосходстве в физической силе, должна рождать у нормального человека чувство отпора, протеста, желание ответить теми же средствами!
Аня испуганно оглянулась. Вокруг были возбужденные молодые лица, никто никого не слушал, все говорили громко и одновременно. Голоса студентов, ушедших с венками за ворота, становились все. глуше и глуше, все отдаленнее и отдаленнее.
— …И по изложенным выше основаниям Особое Присутствие Правительствующего Сената определяет подсудимых —
Шевырева, 23 лет,
Ульянова, 21 года,
Осипанова, 26 лет,
Андреюшкина, 21 года,
Генералова, 20 лет,
Волохова, 21 года,
Канчёра, 21 года,
Горкуна, 20 лет,
Пилсудского, 20 лет,
Пашковского, 27 лет,
Лукашевича, 23 лет,
Новорусского, 26 лет,
Ананьину, 38 лет,
Шмидову, 22 лет,
и Сердюкову, 26 лет,—
лишив всех прав состояния, подвергнуть смертной казни через
Сухо и кисло стало во рту. Земля пошла из-под ног. Руки сделались ватными, непослушными. Морозные иглы тронули кончики пальцев, колени…
Депутация, возложив венки на могилу Добролюбова, вернулась на площадь перед кладбищем. Кто-то предложил в знак протеста против незаконных действий полиции и градоначальника организованно пройти по центральным улицам города. Энергия, сдержанная кладбищенскими воротами, оставалась до сих пор неизрасходованной, и поэтому предложение о демонстрации было принято с восторгом. Младшекурсники начали тут же что-то кричать, размахивать руками, бросать вверх шапки. Старшие пытались навести порядок.
— Тише, господа. Надо сделать все обдуманно. Иначе ничего не получится.
— Долой Грессера! Долой полицию!
— Господа, что за мальчишество! Может окончиться неприятностью.
— Ура Добролюбову! Ура Чернышевскому!
— Господа, господа! Будьте же благоразумны…
Начали строиться в ряды. Неожиданно оказалось очень много курсисток-бестужевок. Их «прятали» в центр каждой шеренги.
Двинулись спокойно, организованно. Впереди шел университет, потом технологи, медики, лесники.
Оставшиеся на площади городовые некоторое время растерянно смотрели вслед демонстрации, но, спохватившись, тоже построились и под командой пристава отправились вслед за студентами.
Необычное, неожиданное настроение всеобщего подъема царило в студенческой колонне. Шагалось бодро, уверенно, весело. Все чувствовали себя членами какой-то единой большой и дружной семьи, вышедшей бороться за нужное, справедливое, правое дело. Шутили, смеялись, балагурили, по рядам передавали только что рожденные остроты по поводу недавних столкновений с городовыми.
— Господа, песню, а?
— Нет, нет, никаких песен! Нельзя серьезную манифестацию превращать в увеселительную прогулку.
Свернули на Росстанную улицу, дошли до угла, повернули на Лиговку и… вдруг увидели, что дорогу колонне преградил новый наряд полиции. Впереди полицейских красовался на коне сам градоначальник Петербурга генерал-лейтенант Грессер.
Колонна остановилась.
— Предлагаю немедленно разойтись! — закричал Грессер, подняв руку и привстав на стременах. — Дальше я вас не пропущу!
— Почему? В чем дело? По какому праву?
— Во избежание нарушения порядка на центральных улицах.
— Но мы же идем организованно. С мирными целями.
— Все равно нельзя. Не положено. Советую закончить на этом выражение ваших чувств к Добролюбову.
Аня, не отходившая от брата ни на шаг, увидела, как после слов Грессера Саша нахмурился и быстро взглянул на стоящих рядом Говорухина и Лукашевича.
— Что же делать, господа? — неуверенно спросил кто-то сзади.
— Что делать? — переспросил Саша и нахмурился еще сильнее. — Идти вперед, разумеется.
И он снова взглянул на Лукашевича и Говорухина.
— Вперед, — тихо сказал Лукашевич.
— Вперед! — подхватил Говорухин.
Передняя шеренга, заколебавшись, сделала несколько шагов в сторону Грессера. За ней двинулись остальные. Градоначальник, отъехав с мостовой на тротуар, сделал какой-то знак рукой.
И тотчас все услышали позади себя дробное цоканье копыт. Колонну студентов, обнажив шашки, на рысях обгонял казачий отряд.
Странно было видеть казаков в такой непосредственной близости от себя. Чубатые головы, угрюмо-сосредоточенные лица, непроницаемые щелки недобро прищуренных глаз. Казаки скакали вдоль демонстрации молча, опустив вниз клинки сабель, даже не глядя на потерявшую свои стройные еще минуту назад очертания студенческую колонну.
Проскакав вперед метров на сто, казаки вдруг резко повернули лошадей и с гиканьем и свистом помчались прямо на студентов. Впечатление было ужасное. Казалось, что еще несколько секунд, и вся демонстрация, оросив кровью мостовую, будет изрублена на куски.
Передние ряды дрогнули, попятились назад, все оглянулись— позади демонстрации Лиговка была перекрыта отрядом конной полиции.
Кто-то, не выдержав, закричал…
Грессер взмахнул рукой…