Валерий Николаев – Трансатлантический @ роман, или Любовь на удалёнке (страница 5)

Целую.

25 января

Он

Приветик, любимая Оленька!

Слава Богу, нашлась!

Я уже привык чуть ли не каждодневному е-мейл общению с тобой, так что каждый случай необщения вызывает панику.

Рад свидетельству еще одной грани твоего таланта – преподавательской. Тем более, что эксперимент стерильно чист – аудитория вне российского контекста.

Почему только при таких-то талантах эти американские суки не хотят тебе платить. Напиши-ка Бушу. Пусть приструнит: доколе будут позорить ангельский лик Америки!

Попытка визита в концертный зал – чистый рождественский О’Генри! Прелестная печальная история, особенно хороша финалом: прогулкой внутри сильного холодного ветра.

Стишок твой чудесен!.. Ассоциация – стишок про пятку к пятке! Он – из любимых. Напоминаю, если забыла. Ты же никогда не помнишь своих стихов.

Спина широкая мужская к спине прижата узкой женской, и пятку пяткою лаская, всю ночь плывут они в блаженстве. Еще любим, еще любима, постель залита светом лунным, плывут, плывут неумолимо одним возлюбленным Колумбом. Теплом друг друга согревая, плывут во время, что остудит, еще живой, еще живая, туда, где их уже не будет.

Мы говорили с тобой последний раз про писательскую копилку. Это ведь не на уровне разума, это работа подкорки, но все в нее падает, иначе откуда бы ты черпала, богатенькая моя?

Про твои просьбы. По «Комсомолке» озадачил Репина (поскольку Женя куда-то уехал – без отклика. Вчера поймал Инну Руденко, обещала завтра позвонить. Просила передать (повторила трижды), что без общения с тобой лезет на стенку. Репин говорит только о том, где и что употребил на халяву. Ирина Ивановна и другие бабы обсуждают грядущее сокращение штатов и прочие печальности.

Стоим на ушах: вопрос о поставке нашего препарата в Таиланд вступил в сумасшедшую финальную решающую фазу, все на нервах…

Ну и еще об испытаниях. В том, что склонил тебя к «новому импульсу», есть немножко от мазохизма: мне надо было острее понять, что ты для меня значишь, недельные разлуки – дижонская горчичка, а вот так надолго… Я даже на рабочий стол в офисе поставил твою фотку.

Ну вот пока и все.

Целую тебя, родная моя.

Береги себя. И немножко скучай «за мною».

Твой непутевый В.

Дашуне поцелуйчики.

Она

Здравствуй, милый мой, получила твое ласковое письмецо, где ты пишешь о старой новости – о том, что любишь меня. Я готова получать такие старые новости каждый день, и они не будут мне скучны. Я не избалована твоими признаниями.

Рада, что, наконец, занялся собой. Я собой, ты собой – стало быть, впереди у нас прекрасные перспективы. Юнна описала бы это каким-нибудь прелестным, зверовато-диковатым, смешным способом – я делаю то же, когда она меня заводит, предпочитая сама по себе неяркое чеховское письмо.

Стало быть, газета напечатала фрагмент книжки. Я же, по договоренности с Суней, его и готовила, никому не доверяя. Наверняка испортили, но мне отсюда все равно. Странное дело: вышла книга, да даже и газетный фрагмент, – а я именно в этот момент пропала в американской глуши и не могу пережить ни успех, ни неудачу, ровно так и надо. Почему же мне сдается, что так и надо? Не знаю. То ли действительно боялась реакции, то ли вовсе не хотела слышать ничьей реакции. То ли от чрезмерного честолюбия, то ли от никакого, которое еще чрезмерней. Хорошее письмо прислал Андрей Волчанский. Современная драматургия будет печатать пьесу Суси, или Триумф. Пишет, что замысел интересный и исполнение безупречно. Большую часть мелких замечаний поправила, они по делу, а Волчанский – молодец. Зря я так долго держала пьесу в столе, а писала по злобе (дня), следовало бы ее и выпустить ко дню (то есть к выборам). Хотя она классична (!) и может жить сама по себе, без малейших подпорок. Если Волчанскому понадобится предисловие, пусть позвонит Сереже Яшину, Сережа читал и говорил хорошие слова, а за свои слова надо отвечать.

Вчера разгребала Дашину машину от снега, а сегодня метель пуще вчерашней. Мы опять не могли ехать на машине и отправились в офис пешком. Напоминало какую-нибудь приполярную экспедицию. Наносы снега, который никто не убирает, практически идешь по целине, безлюдно, поскольку люди или по домам, или в университете, или на автомобилях, ветер в лицо такой силы, что иногда останавливает на месте. Мы шли с Дашей гуськом, сопротивляясь ветру, разрумянившись и перекрикиваясь время от времени о чем-нибудь незначительном. Зашли в журналистский департамент. Выяснили, что в моем офисе стоит неработающий телефонный аппарат – поэтому телефон и не работает. На то, чтобы установить это, понадобилось две недели. Ничего тебе не напоминает? Отнесли им старый – пообещали, что через пару дней поставят новый. Я им не верю. На самом деле без телефона даже удобно. Никто не звонит, никто никуда не приглашает, полная возможность принадлежать себе и своим занятиям. Я села за роман и уже сдвинулась с места, на котором залипла несколько месяцев назад из-за вклинившихся лекций. Собственно, я целый день сочиняю то роман, то письма тебе, то читаю словарь, либо свои лекции, либо придумываю вопросы студентам, воображая, что я таким образом чем-нибудь овладеваю, дурак.

После офиса метель и голод загнали нас в Timpone’s, где были на прошлой неделе с Роном. Поднялись на второй этаж (внизу бар, наверху ресторан) – пусто, одна официантка, и она говорит: поздно, время ланча истекло. Впрочем, продолжает, я схожу на кухню и узнаю, может, согласятся что-то приготовить. Возвращается и предлагает сделать заказ. Любой. Заказали то же, что в прошлый раз, только наоборот: я – то, что Даша, Даша – соответственно. Сидели, наслаждались вкусной едой вдвоем, только один раз мимо прошел статный мужчина в пиджачной паре, и официантка сказала, что это сам мистер Тимпоне и есть. А его жена, сообщила официантка, сама готовит все пасты и десерты, и предложила тут же отведать что-либо из сладкого. Об этом не могло быть и речи. Мы пообещали зайти за десертом в следующий раз. Я понимала двадцатую часть того, о чем они оживленно болтали с Дашей.

Дома опять очищала машину от снега. Порывы ветра пронизывали до костей, я поскорее закончила и убежала в теплую квартиру. Теперь дрожу не от холода, а от страха, не схватила ли воспаление легких.

По телевизору все последние дни показывают, какая звезда в каком платье была на воскресном вручении премий Золотой чего-то – очень бабское зрелище. Культ американских, в основном белокурых, кинодив. Между прочим, в Кукумори (лень смотреть, как пишется правильно) какая-то смуглая метиска разулыбалась Даше, а Даша – ей. Оказалось, они вместе учились в школе. Повизжали, поохали, поахали, как у них водится, и разошлись. Такая же пигалица, как Даша, только накрашенные ресницы и слегка напомаженный большой рот. Я еще подумала, что могла бы быть миленькой, если б рот чуть поменьше. Когда она отошла, Даша сказала: знаешь, кто она, мисс Америка этого года.

Завтра – среда.

Целую.

27 января

Привет, милый, с утра в четверг было хорошее настроение (когда поговорили по телефону), а потом стала прокисать и отчего-то захотелось плакать. Не плакала. Пишу в пятницу. Шла вчера на занятия английским: шесть часов, смерклось, темное небо, по нему бежали светлые облака, половинка луны высоко-высоко, чистый белый снег скрипит под ногами, 15 градусов мороза, никого: если б не цивильные фонари – впрямь деревня и деревня, и даже, может, где-нибудь в России. Наверное, брошу ходить в эту группу. Пять корейцев, у которых не разбираю ни звука, японка с зубами, гражданин Израиля из Молдовы – все по очереди рассказывают свою анкету. Я повторяла то же, что уже рассказывала на первом уроке, когда корейцев и гражданина Израиля из Молдовы не было. Гражданин сказал, что его зовут Нахум. С ударением на первом слоге. Сообразительный Дэви (хозяин и учитель), знающий некоторые слова по-русски, переспросил: Нахум, Нахум? Никто ничего не понял. Кроме меня. Я сохранила непроницаемое выражение. Так вот, нахум мне эти встречи с корейцами? Общение лично со мной заняло минут пять. А просто послушать язык, и не в корейском, а в американском варианте, я могу по телевизору.

Рассказываю про второй урок. Твое письмо про гедонизм и удовольствие пришло вовремя (в рифму тому, о чем сама догадалась прежде). Начитавшись его, отправилась в Gregory Hall. Когда подъезжали, Даша вспомнила, что забыла в джинсах ключ от аудитории. Было без четверти шесть, но я сказала, что без двадцати (чтобы она не нервничала и не торопилась) и что мы успеем. Повернули обратно. А днем опять была метель, и дороги занесены снегом, а Дашина машина на летней резине. Взяли ключ и тихо помчались. Я сказала: мы – профессор, можем и опоздать. Опоздать-то мы можем, заметила Даша, да только они могут развернуться и уйти, я бы во всяком случае ушла. Вот и посмотрим, кто вежливее, ты или они, ответила я.

Нас ждала толпа народу.

Когда Даша отперла дверь аудитории, и все расселись, мы насчитали тридцать душ (включая знакомую старушку, которую мы пригласили, и еще такую же древнюю пару, видимо, ее друзей). Поздоровались. Для начала я предложила написать на листочке имена, которые у них ассоциируются с Россией. Почти все написали: Ленин, Сталин, Горбачев. Кое-кто добавил Троцкого. Кое-кто – Путина. А уж совсем интеллигентные – Пушкина и Чайковского. И даже Ахматову. По разу упоминались Хрущев, Екатерина Великая, Петр Первый и Иван Грозный. Юноша по фамилии Мак-Магон присоединил к великим знакомую девушку Аню. Девочка Алина, урожденная в Харькове, написала: Ельцин, Горбачев, Сталин, Ленин, Чехов, Путин, Пушкин, Толстой. Некто из Кореи, кого звать Ли (не знаю, мальчик или девочка), добавил Достоевского и Тургенева. Некоторые, верно, недопоняв, писали не имена, а ассоциативные слова: Москва, Санкт-Петербург, холодный, старый, исторический, коммунизм, железный занавес, холодная война, перестройка, медведи, разоружение, ядерное оружие, падение СССР, освоение космоса, русская мафия, приватизация, коррупция, Чечня, Афганистан и – все противоположное США.