Валерий Михайлов – Опадание листьев (страница 17)

– Вы правы, – ответил я.

– Тогда нам больше не о чем говорить.

– Но ведь зачем-то вы меня позвали?

– Я хотел с вами попрощаться. Надеюсь, вам не покажется непростительной эта моя слабость.

– Ну что вы… Вы… – я хотел сказать ему что-нибудь очень теплое, но нужные слова не находились. Похоже, у нас вообще нет нужных слов для выражения чего-либо очень настоящего.

– Прощайте, – он протянул мне руку.

– Прощайте, – я крепко ее пожал, а потом мы обнялись. – Удачи вам там. Надеюсь, вы не ошиблись с выбором.

У машины меня ждал водитель с телефоном.

– Что это еще было? – нервно спросила Дива в ответ на мое «да».

– Он выполнил свою работу, а потом просто ушел, – ответил я.

– Куда?

– Не знаю. Пока еще не знаю. Но очень скоро мне предстоит это узнать.

– Тебе мало того, что уже произошло?

– А еще ничего не произошло. Все только начинается. И еще, нам надо поговорить.

– Хорошо. Я буду ждать у тебя в палате.

– Нет. Жди меня с Грацией дома. И скажи водителю, пусть везет меня туда.

– С какой еще стати?

– А с той, что у вас нет выбора.

– Хорошо, дай ему трубку, – ответила она после небольшой паузы.

Я передал водителю телефон и быстро забрался в машину, чтобы не светиться своей крайне ошеломленной рожей. Дело в том, что требование везти меня домой, вырвалось из меня как бы само собой, без моего участия. К тому же я и представить себе не мог, что оно будет исполнено. Правда, Дива вполне могла приказать водителю пристрелить меня где-нибудь по дороге или отвезти в какую-нибудь тюрьму для террористов. Хотя кого я пытаюсь обмануть? Конечно же, она ничего этого не могла. После смерти Валентина Леонидовича я был единственной картой Дивы и тех, кто за ней стоял, причем картой такой, которую не напугать ни смертью, ни пытками. Осознав это, я буквально опьянел от кайфа собственной неуязвимости. Ведь только избавившись от страха смерти, начинаешь понимать, сколько места он занимал в твоей жизни. Кстати, страх смерти – чертовски верное понятие, так как это страх именно живущей в нас смерти, страх того, что яйцо разобьется не вовремя. Смерть боится смерти. Осознав это, я рассмеялся, как ненормальный, чем чуть не вызвал приступ у водителя.

– Извините, все нормально, – сказал я сквозь смех, после того, как он невпопад крутанул руль, и нас чуть не скинуло с дороги.

В ответ он улыбнулся. А я опять заржал. Я чувствовал себя так, словно у меня выросли крылья.

11

Только выйдя из машины и глядя на девчонок в колготках, осенних туфельках, сапожках и куртках, я осознал, что не представляю, сколько прошло времени с тех пор, как я отправился на инициализацию. Тогда был июль, и девчонки носили босоножки, легкие платьица или майки с блузками. С тех пор могло пройти чуть больше месяца, – ранняя осень традиционно приходит к нам внезапно, как не вовремя вернувшийся из командировки муж, – а могло и несколько лет.

Я и в детстве никогда не питал пристрастия к датам, и когда родители оставляли меня одного на выходные, убирал под замок все часы и календари, чтобы хоть немножко пожить в безвременье. Потом, сваливая сюда из «Муравейника», я оставил там все часы – хронометра в телефоне мне хватало, а ношение символа статуса на руке, по которому можно еще и определять время, меня раздражало. Если бы не мои поэтические сеансы, я бы вообще забил на любую хронологию.

Войдя в квартиру, я с удивлением почувствовал в ней жилой дух. Те, у кого есть дачи или дома, в которых никто подолгу не живет, знают, о чем я говорю: атмосфера в жилых и нежилых домах разная, и надо какое-то время в доме пожить, чтобы в нем появилась атмосфера жизни. К тому же с порога бросался в глаза порядок в квартире. Я не то, чтобы был полным неряхой или засранцем, но к чистоте, а тем более к порядку относился без особого трепета. Здесь было убрано с маниакальной настойчивостью. Потом я увидел женские вещи: туфли, куртки…

Неужели меня не было так долго, что здесь уже кто-то живет? – промелькнуло у меня в голове, но крик из спальни поставил все на свои места:

– Иди сюда, – услышал я голос Грации.

Войдя в спальню, я обнаружил там премилую картину: На моей кровати возлежали уже заметно пьяные Грация и Дива. Они пили вино и ели всякие вкусности.

– Присоединяйся, – пригласила меня Грация так, словно я никуда не пропадал, а сейчас зашел к ней в гости.

– Мы тут решили отпраздновать твое возвращение… короче, мы тебя не дождались, – объяснила происходящее Дива.

– Похоже, вы спелись, – заметил я, забираясь на кровать.

– Но не до такой степени, чтобы ты был третьим лишним, – выдала Грация, наливая мне вино.

Мы выпили за мое возвращение.

– Так вы тут обе без меня обосновались? – спросил я.

– Пока что только я, – ответила Грация, – но завтра я съеду.

– Можешь остаться, – предложил я.

– Мы с тобой уже не маленькие, и каждый из нас привык жить, как живет. Я не хочу с тобой постоянно ссориться из-за твоих носков на моей полке и прочей не менее романтической ерунды. Съезжаться надо лет в двадцать, но никак не в сорок.

– Да ты у меня философ! – заметил я.

– А ты как думал?

– Давайте просто напьемся. Без всякой философии, – предложила Дива.

– Я бы предпочел накуриться, – признался я.

– Это еще почему?

– Не люблю отходняки. К тому же мне не помешала бы сейчас перезагрузка мозга. А лучше дури с этим ничего не справляется.

– Тогда скажи: «Абра, швабра, катабра».

– У тебя есть?

– Конечно же, нет, но если ты скажешь…

– Абра, швабра, катабра.

– Держи, – Дива извлекла буквально из воздуха косяк и протянула его мне. – Только не груби: вещь серьезная.

– Сейчас посмотрим, – ответил я, прикуривая от предоставленной Грацией зажигалки.

Трава действительно оказалась сногсшибательной. Мягкой, душистой и с мощным, но не грубым действием. Чувствуя, что скоро мы станем совсем негожими, мы освободили кровать от еды и посуды, затем растеклись по ней равномерным слоем кайфа. Спустя что-то там, мой член подскочил и заискрился пламенем, как несгораемый бенгальский огонь, а потом он оказался во рту одной из дам, и я не был в курсе, кто из них… Потом я раздевал и целовал их обеих, причем это было или казалось нам настолько естественным, что ни у кого не вызывало ревности или раздражения.

Потом Грация пролила на себя что-то сладкое, и мы с Дивой, пуская слюни, слизывали это с ее тела под аккомпанемент заразительного хохота Грации.

Мы были счастливы.

Проснувшись, я узрел Великий Срач. На подушке рядом со мной лежала женская туфелька, перепачканная майонезом. Тарелки, бокалы и пустые бутылки, их была дюжина, валялись беспорядочно на полу, а постель выглядела, как скатерть после танцев на столе. Барышни уже куда-то свалили по своим делам, написав на моем животе помадой: «Скоро будем. Не скучай. Твои Грация и Дива».

Я встал, поменял постель, отнес посуду на кухню, принял душ, и лег. Алкогольного похмелья не было, а была лишь та приятная лень, которая наступает после накурки. Голова была, как свежевыстиранная. Самое время искать ответы.

Я лег, закрыл глаза, расслабил тело…

– Привратник не только стоит у входа, но и у выхода, – «услышал» я ответ.

Он был настолько очевиден! Как истинный сталкер, она поставила на главную роль Валентина Леонидовича, руководя процессом из-за кулис! Понимание этого буквально выбросило меня из транса. Охватившее меня возбуждение требовало выхода, и я занялся уборкой.

Первой пришла Дива. Разумеется, уже после того, как я закончил наводить порядок, и, разумеется, у нее был свой ключ от двери, которым она воспользовалась. За то время, пока я пребывал между жизнью и смертью, она вновь стала Дивой, настолько преобразили ее заплясавшие в глазах чертенята.

– О, да ты у нас хозяюшка! – оценила она результат моих трудов.

Мы обнялись и нежно поцеловались.

– Грация сказала, ты делаешь классный массаж, – сообщила она после поцелуя.

– Хочешь массаж?

– Хочу. А еще я хочу, чтобы ты меня раздел. Я так устала… – говоря это, она очаровательно улыбнулась.

– С превеликим удовольствием, – ответил я. Затем взял ее на руки и отнес в спальню. Там я поставил ее на ноги, снял с нее куртку, блузку, лифчик. Затем, когда она легла, снял с нее туфельки и джинсы.