Валерий Лисицкий – Псы египетские (страница 1)
Валерий Лисицкий
Псы египетские
– И вот пришла ж охота в самое пекло-то тащиться…
Яков вытер пот со лба рукавом и, щурясь от солнечных бликов на поверхности Волги, окинул взглядом тяжело просевшую барку. Лоцман, чернявый, длинноволосый, бровастый, с обезьяньей ловкостью вскарабкался на мачту и принялся ковырять что-то ножом. Яков сплюнул:
– Тьху, цы́ган…
– Яшка! Яшка! – донёсся от реки густой бас. – Прирос к берегу? Иди окунись, полегчает!
Тряхнув головой, Яков покачнулся, будто в нерешительности и, перескочив скинутую лямку, по острым камням помчался к воде. Вбежал, подняв тучу брызг, в прозрачную, тёплую в разгар лета Волгу, вдохнул поглубже и как был, одетый, нырнул. Под водой он с силой растёр лицо ладонями, взъерошил волосы, поскрёб саднящий загривок и замер, наслаждаясь прикосновениями воды. Она мягко утешила раны на босых стопах и уняла боль в намятой груди. Яков потерпел, пока в лёгких оставался воздух, и вынырнул, отфыркиваясь и жадно вдыхая ртом.
– Тьфу, оглашенный… – заворчали артельщики. – Бороду отрастил, а умишка как у дитяти…
Яков не слушал. Он, покачиваясь, выбрался на берег и пошёл подальше от реки, к деревьям, чтобы разложить костёр в тени раскидистого клёна. С шишки станется дать в лоб деревянным половником, если зазеваешься с приготовлением каши.
Мужики подтянулись следом. Расселись вокруг едва затеплившегося костра, вытянули ноги, наслаждаясь недолгим отдыхом. Яков исподтишка разглядывал товарищей. Всех в артели он ещё запомнить не успел. Лица вроде знакомые, а вот имена к ним почему-то никак не желали приклеиваться. Вот этот детина, почёсывающий густо заросшую русыми волосами грудь, – это Степан или Михаил? Или Михаил – вон тот мужик с проседью на висках?
Запомнились Якову только шишка, Иван Васильевич, да два подшишечника, Демьян и Данила. Подшишечники – оба дюжие, могучие, как богатыри из бабкиной сказки, степенные и неторопливые. Шишка же, напротив, сухой и вертлявый, с жиденькой бородкой, длинным кривым носом и злыми глазками, но силищи невероятной. Ещё выделялся из толпы Федоська-каторжанин. Этот выглядел типичным пьяницей, коим и являлся. Оплату Федоська выклянчил у шишки вперёд да пропил ещё до того, как они вышли, едва добрался до ближайшего кабака, и теперь не работал, а отрабатывал.
– Иван Василич, – обратился к шишке Демьян, ковыряя размокшую мозоль на пятке. – Мож, зря мы это, а? Взялися?
– Взялся за гуж… – коротко ответил старший в артели и замолчал, не договорив.
Демьян запыхтел, завозился, и переключил внимание на Якова.
– Эй, Яшка! Когда жрать будем?
– Да никогда, не жрать собрались, а работать… – по привычке отшутился кашевар и тут же прикусил язык, вспомнив: не на Дону, где многое прощалось. Но было уже поздно.
– Чего сказал?! – Демьян живо подтянул ноги и приподнялся с места. – А ну, повтори, собака!
Данила завозился, вставая следом. Эти двое, хотя умишком оба и не вышли, знали: нельзя по одному, только вместе. Так и бить, и битыми быть легче. Но кое-что знал и Яков. Например, что прощения просить и отступать нельзя, иначе не будет никакого уважения. Поэтому и он поднялся навстречу, перехватив половник поудобнее. Хоть и смешное, а оружие.
– Сели, – тихо обронил шишка и тут же добавил чуть громче: – Сели, сейчас, ну! Все трое!
Яков дождался, пока не усядется Данила, и только после этого вернулся на землю. Садиться первым также было нельзя: решили бы, что рад от драки убежать.
– Коли человек с нами лямку тянет, – продолжил Иван Васильевич, – так уж он наш. Нечего тут. А ты, – он перевёл тяжёлый взгляд на Якова, – поменьше болтал бы да получше работал.
Наступила тишина. Вода в котелке тихонько забулькала, и Яков сыпанул в неё крупы, прикинув, чтобы остатков хватило на неделю: артельщики обещали, что там как раз появится деревня – и можно будет пополнить запасы.
Яков знал, что бурлаки часто поют на привалах, но в этот раз мужики предпочли молча наблюдать, как он ножом кромсает сало на тонкие полоски, прежде чем бросить в кашу, и делит хлеб, ровно по кусочку на каждого. Его на миг укололо раздражение: кашеварить поставили, а сами, ишь, проверяют, всем ли честно достанется… От невесёлых мыслей его отвлёк голос старика, который в артели впрягался в лямку последним. Он был слабее всех, но опыта ему было не занимать, а вместе с тем и умения видеть, кто работает в полную силу, а кто бережётся, отлынивая.
– А Демьянка-то прав, Вань, – обратился он к шишке негромко. – Сказать не умеет, а прав. Не по-людски тут всё.
– Что тебе не по-людски, дядька Захар? – поморщился глава артели.
– Да всё. Плотника не видать, лоцман – басурман какой-то, без креста православного, куда иттить надо – не сказывают, котелок да жратву, вон, сами ташшим, к барке и приближаться нам запретно. Да и вышли-то, прости Господи, на Пятидесятницу, мал того, что в самую пеклу, так ишшо и праздник светлый…
– Так и не пошёл бы. – меланхолично отозвался Иван Васильевич, пожимая плечами, и обвёл артельщиков холодным колючим взглядом, от которого вьюжный морозец бежал по спинам. – Плата-то вчетверо против обычной всем нравится, да? А работать, гляжу, не очень. Кто ещё пасть откроет, что не по-христиански тут всё – враз вломлю, уяснили? Деньги вперёд уплачены, по рукам ударили. И болтать тут не о чем.
Повисла холодная пустая тишина, только побулькивал котелок на костре. Яков беззвучно распустил завязки на сумке, которую таскал на плече, и выудил оттуда ложки: простые, деревянные, без узоров и украшений. Первую протянул шишке:
– Не обессудь, Иван Василич, попробуй.
Пока глава артели, поглаживая жиденькую, порыжевшую от табака бороду, дул на варево, Яков успел живо раздать ложки и остальным: дядьке Захару, кивнувшему благодарно, Демьяну с Данилой, которые будто и не разглядели, что их им живой человек подаёт, а затем и остальным.
– Каша добрая вышла. – кивнул Иван Васильевич. – Добрая, добрая.
Мужики заработали ложками, по очереди окуная их в котелок, и потекли обычные для бурлацкой артели беседы: о жёнах и ребятишках, о хозяйстве, о будущей дороге. Яков в разговоре не участвовал. Не только потому, что на Волге был пришлым, а там, откуда явился, на далёком Дону, не оставил ничего, к чему хотелось бы вернуться. Сощурившись от яркого света, он глядел на фигурку лоцмана, застывшего на носу барки. Басурманин стоял, раскинув руки и подставив солнцу широкую грудь и лицо. Что-то подсказывало Якову, что мужчина молится, хотя ничто на это и не указывало. Спрашивать мнения у окружающих он не решался и лишь молча обсасывал ложку, дожидаясь своей очереди зачерпнуть из котла.
После обеда накатила сонливость. По мышцам разлилась приятная саднящая слабость, голова отяжелела, но времени на отдых не было – кто кашеварил, тот и котёл моет. Так что Яков, осоловело глядя на речной простор, размеренно скрёб котелок, набрав в свёрнутую тряпицу песочка. Занятие было скучное, усыпляющее, но взгляду не за что было зацепиться, чтобы прогнать ленивую одурь. Мужики тихонько курили в тени, цы́ган продолжал стоять на носу барки, уже, правда, опустив руки и в расслабленной позе.
– Пожрать бы сходил, ирод… – пробормотал Яков и едва не сплюнул, не подумав, в воду, но в последний миг сдержался.
– Яшка!
Дядька Захар приблизился к нему тихо, словно кот, заставив вздрогнуть.
– Здоров, дядька Захар! Котелок скоблить подсобить решил?
Шутка снова сорвалась с языка прежде, чем он успел как следует подумать, стоит ли она того, чтобы быть произнесённой. Но старик не обиделся. Засмолил папироску, чиркнув спичкой о заскорузлый ноготь на большом пальце, и проворчал беззлобно:
– Мне бы кто подсобил. С шашнацати лет лямку тяну, кажну весну да осень. Уж подумать-то страшно, сколько годков тута топчусь. Туда да оттеда, туда да оттеда. Так она, Яшка, жизнь и проходит. Устал как собака.
Дядька Захар коротко перекрестился и махнул рукой.
– Так чего ж снова впрягся? – решив, что старик не прочь поболтать, поинтересовался Яков.
– Внучок у меня жаниться надумал. Надо бы подмогнуть, монеток-то молодым подкинуть.
Якову в голову пришла мысль, что, раз внучку так надо – мог бы и сам лямку накинуть, но тут у него хватило ума промолчать. В семейные проблемы лезть – последнее дело.
– За деньги, значит?
Дядька Захар рассмеялся:
– А ты, нешто в охотку?
Яков с улыбкой покачал головой, вертя котёл, наполовину погружённый в воду. Мелкие рыбёшки заметались серебряными стрелками в мутной воде, вылавливая кусочки пищи.
– Вот ото ж! – заключил старик и мигом посерьёзнел. – Ты, Яшка, лямку-то когда накидываешь, ты енто от так от делай… – он пошевелил плечами странными круговым движением. – Чтобы улеглася она, лямка-то. А не то закончисся, покуда дотопаем-то. Понял?
Яков не очень понял, но на всякий случай кивнул головой.
– От так ота! – повторил старик и снова повёл плечами. – От так! И не боись. Иван-то мужик не злой. Грубый, но не злой. У него, знаешь, тоже история-то. Он ить монахом был…
– А ну, – долетел от деревьев зычный голос главы артели. – Впрягайсь, молодцы, чего рассиживаться! Яшка, Захар, кончайте там, пора!
Яков торопливо вытряс остатки воды из котелка и быстрым шагом пошёл обратно. Дядька Захар не торопился, но и не задерживался настолько, чтобы из-за него промедлили другие.