Валерий Латынин – Степная сага. Повести, рассказы, очерки (страница 10)

Семёновна подала сыну косоворотку со стоячим воротником, расшитую красными нитками, и вельветовые брюки.

Вдвоем они быстро одели Якова Васильевича. Оксана Семёновна причесала его своим гребнем. Валентин поднес маленькое настольное зеркало, проговорил шутливо:

– Совсем другой коленкор! А?

– Пригожей стал, помолодел кабыть, – согласилась мать.

– Насмехаетесь, – пробурчал старик, но в зеркало заглянул и примял рукой торчавшую прядь седых волос. – Щетину соскреб, вот и на человека стал походить.

– Теперь – носки, тапки и – цыганочка с выходом, – продолжал шутить Валентин. Он помог отцу встать на ноги и жестом пригласил мать взять под руку отца с другого бока. – Тронулись не спеша до печки и обратно. Так! Разворачиваемся! Ровнее шаг! Степенно гуляем, не горбимся! А барышни улыбки дарят нам…

– Ох, прихибетный, смешно ему! А отцу каково? – нестрого посетовала мать. – А давно ли ты на батьке верхом сидел? Погонял: «Но, поехали!» И отец бегал по саду с тобой на плечах, пригибаясь под деревьями. Эх, годочки, годочки! Ускакали, не воротишь! Теперь вот ты с отцом нянчишься, сызнова ходить учишь. Да, видать, отбегали мы свой срок.

– Еще поглядим, отбегали или нет! Космонавты после возвращения на Землю тоже первое время не могут передвигаться самостоятельно, но расхаживаются в конце концов. А мы чем хуже? Или не донцы-молодцы?

– Тормози, сынок. Передыхнем. – Яков Васильевич устало опустился на кровать. – Фух, аж в голове помутилось и сердце запалилось. Отвык организм двигаться, обленился.

– Я не возражаю, перекур так перекур. Ты про фронтовое купание обещал рассказать. Давай подушки под спину подложу, чтоб удобней сидеть было. Так где тебя угораздило попасть в зимнюю реку?

– Знаешь, сынок, иногда диву даюсь, что с моей памятью сталось! Что было намедни, не помню, а то, что еще при жизни родителей происходило, стоит перед глазами как наяву. Фронтовые будни тоже не стираются из памяти. В первый день 1942 года выгрузились мы из эшелона под селом Богодаровка на Украине. Выдали нам паек, сто грамм наркомовских и скомандовали: «Вперед, славяне! Устроим фрицам новогодний подарок!» Верст двадцать пять – тридцать мы ломанули, где бегом, где ползком…

– В январе 1942-го? – удивился Валентин. – Я считал, что только под Ростовом и Москвой были контрнаступления, а в остальных местах только пятились наши фронты.

– Как видишь, были, но какой ценой? На трое суток нашего запала хватило. Выбили фрицев из окопов и блиндажей первой линии, погнали по степи, чтобы и они испытали, как жареный петух в задницу клюет, чтобы свой фатерлянд вспомнили, от дурных мыслей о восточных колониях избавились. Немало их осталось удобрять наши черноземы. Но и наших хлопцев загинуло немало. Снаряды, патроны расстреляли. А тылы за передком не поспевали, да и боезапас в то время еще дюже скудный был, харч солдатский тоже никудышний. Тяга – лошадиная, да на своих двоих. Далеко ли таким макаром прорвешься? Короче, выдохлось наступление. Стали в землю закапываться и мы, и они. Токо мы сами роем саперными лопатками, а им специальные строительные батальоны укрепления готовят, с блиндажами, траншеями, отхожими местами. Немцы умели беречь своих солдат. В общем, позиционная война пошла. Пужанем друг дружку пулеметно-минометным огнем и сидим, как кроты, в земле. Никто наступать не решается.

– Немцы, наверное, под Москву тогда силы с других фронтов перебрасывали?

– Так и было. Германские части под Москву снимали, а на их место румын ставили. Прибегли как-то до нас две женщины с той стороны фронта. Рассказали, что немцы из их деревни уехали и зашли румыны. Еще те вояки! В окопах не сидят. Шарят по домам и сараюшкам, мародерничают да баб лапают… «Не вояки! – смекнул наш политрук Руев. – Поучить бы гадов!»

Женщины обещали провести человек десять скрытно в свою деревню. Уверяли, что этих сил вполне хватит, чтобы справиться с незадачливыми оккупантами.

Я по распоряжению политрука собрал десять добровольцев, и мы отправились отбивать охоту румынам завоевывать русские земли. Пробрались в деревню. Понаблюдали трошки. Убедились, что женщины правду сказали: немцев нет, а румыны по хатам разбрелись. В одном из домов их командиры собрались, самогонку попивают, салом закусывают, девчат оглаживают. Ну, совсем обнаглели, даже охранения не выставили.

Политрук хлопцам указал, кому что делать, и мы приступили к выполнению задачи. Я дверь в этот гульбарий распахнул. Руев с револьвером – туда, я за ним с винтовкой наизготовку. По-румынски никто из нас не силен. Так старшой наш по-немецки выпалил: «Хенде хох!»

Румыны обомлели. Вскочили все до единого, руки подняли. Никто к оружию не потянулся даже. Залопотали что-то на своем тарабарском. Да кто же разберет, што они плетут?

Тут один из офицеров, такой представительный, в годах, видать командир ихний, говорит на русском: «Не стреляйте, братья славяне, мы – друзья. Не хотим воевать за Гитлера, сдаемся в плен!»

Вот так дело! Без единого выстрела мы два взвода румынских вояк в плен взяли. Даже оружие не стали забирать у них, чтоб самим не тащить, только патроны изъяли.

Хлопцы повели их в расположение нашего полка, а я в доме задержался малость. Решил кое-чего со стола собрать, чтобы подхарчиться с односумами домашними закусками. Девки сами в торбу пихают: «Возьмить, дядько!»

Поблагодарил девчат, загрузился и потопал восвояси. Иду торопко, по сторонам оглядываюсь, чтобы случайно на неприятельский секрет не нарваться. А тут, как на грех, луна из-за туч выкатилась и всю округу высветила. Вижу – из немецких тылов несколько всадников за мной устремились, да не румыны, а фрицы. Ну, думаю: «Эти угостят меня досыта! Помоги, святой Николай-угодник, до своих добраться!» И ходу что было мочи к реке, разделявшей позиции.

Наши дежурные пулеметчики заметили погоню за мной, огоньком подмогнули, отсекли тех кавалеристов. Да пуля-то верней коня настигнет на открытой местности. Бегу, петляя зайцем влево, вправо, чтобы в прицелы не попасть.

Время хоть и зимнее, но была оттепель. Лужи лед запятнали. Не углядел среди тех пятен полынью, ухнул в нее со всего хода. Винтовкой токо зацепился, как слегой. Шумлю хлопцам: «Спасайте, сам не выберусь!» Держусь за винтовку и барахтаться боюсь, чтобы закраины ледяные не обломать. Тода все…

Браты кинули мне конский гуж, потрошки, потрошки и вытянули на берег. Сидор тоже достали. Он слетел с меня при падении и чуть ли не до самого берега докатился. Внутри него, помимо сала, лука, хлеба, огурцов соленых, яиц сваренных, картошки в мундире, еще и самогонка из буряка оказалась. Дюже пригодилась – меня ею растерли хлопцы.

– И для согрева внутрь дали принять, – с улыбкой дополнил рассказ отца Валентин.

– Не, не пил даже на фронте. Я спирт и табак на хлеб менял. Иногда даже на тушенку. Но было это недолго, как и затишье на фронте. Как-нибудь расскажу, что дальше было. А зараз так думаю, то купание и сказывается нынче, не зря оно приснилось мне этой весной, после чего и начал хворать сильно.

– Яша, чего придумывать? – возразила Оксана Семёновна. – Вбил себе в голову… Старость это. Вот и весь сказ.

– Ладно… тебя, мать, не переспоришь, – махнул рукой Яков Васильевич, – токо под старость прежние болячки завсегда наружу вылазят. И у каждого – свои. С этим ты согласна?

– Наверно, так…

– Ну, что, солдат, передохнул? – подошел к отцу Валентин. – Пора нам возобновить наступление на твои болячки. Поднимайся в атаку!

– Загонишь ты батьку в гроб, Валек, – попыталась завести свою прежнюю песню Оксана Семёновна.

Но сын поправил ее:

– Не загоню, а наоборот – выгоню из гроба, это точно! Подымайся, батя, и моли своего ангела-хранителя, чтобы ноги не подводили. Вперед, пехота!

Теперь они вдвоем, а не втроем, как первый раз, стали прохаживаться по комнате от комода до печки и обратно. После очередного разворота Валентин убрал свою руку из-под локтя отца и предложил:

– А теперь пробуй сам двигаться.

Старик на несколько мгновений остановился, будто убеждался в своей остойчивости без посторонней помощи. Потом, слегка пошатываясь, сделал один шаг, второй, третий. Дошел до зеркала. Придержавшись рукой за комод, развернулся и уже более уверенно пошел назад.

Валентин стоял посредине комнаты, готовый в любой момент подхватить отца, сопровождал взглядом каждое его движение.

– Лед тронулся, Яков Васильевич! – с радостью резюмировал он.

– Кажись, пошло…

– Лиха беда начало. А часик изо дня в день походишь и ни в чьей помощи не будешь нуждаться. Мышцы работать начнут. А так, на кровати, лежа как барин, да с прислугой, только быстрей на тот свет отправишься.

– И впрямь сам ходит! – подивилась Оксана Семёновна. – Яша, ты как?

– Вишь, оказывается, еще сам могу двигаться. Токо зябко почему-то…

– Счас полушалок накину.

Семёновна достала из шкафа свой бежевый в розовых цветах большой платок и укутала плечи мужа.

– Так лучше?

– Получше, кажись. Покрасовался женихом, теперь Бабой-ягой побуду, – пошутил старик, глянув в зеркало. – В полушалке я впрямь как энта старушенция.

– А Баба-яга на самом деле – дед, – сказал Валентин. – На тюркском «бабай ага» означает – старый человек, дед.

– Ишь как! А наши сказочники зачем-то переиначили смысл.

– Чем непонятней, тем интереснее, наверно?