Валерий Ковалев – Красный шайтан (страница 3)
– Асланов, – подсказал Дмитрий Васильевич.
– Точно, Инал Асланов, горец и удалой джигит, обиделся. Подходит ко мне и говорит: «Пачиму тэбэ дали крэст с джигитом на коне, а мэнэ миндал с царским мордам?»
У костра грянул дружный смех, особенно хохотал Мишка.
Далее взрослые приняли еще по одной, и Ефим, в прошлом казачий урядник[15], рассказал о хитром приеме шашкой, которому обучил гимназиста.
– Придумал его атаман Платов, а когда не знаю, – отмахнул зудящего комара. – Как кавалерия меж собой сшибается? Лава на лаву, стремительный галоп, клинки над головами. Сходятся, кружатся в карусели на стременах в рост, шашки еще выше, чтоб рубить с полным замахом. Ты, скажем, его по башке, а он клинок над собой, удар отбил и тоже норовит твою снесть. Не получится, начинаешь фехтовать, тут кто кого достанет. А вот платовский – неотразим, он на полном скаку. Летишь – и враги навстречу. Выбираешь одного, нацеливаешься, и он тебя уже приметил. Ждет, сейчас ты его с плеча рубанешь, как всех учили. Ан нет, – заблестел глазами Ефим, – ты р-раз шашку к стремени. Ну, думает, кердык тебе, открылся дурень.
И в самый последний миг, когда кони сравняются, не зевай. Руку с клинком молоньей[16] вперед и в него р-раз! А сам впласт на гриву коня… Шашка его по воздуху – свись! Мимо. А сам он на твоем клинке по эфес и фонтан крови.
Есть и второй, говорят, тоже придумал атаман, я тебя научу, – Ефим подмигнул Мишке. – Выбираешь супостата и скачешь на него как обычно, заходя слева, чтобы рубить правой рукой. Тот тоже. А когда до сшибки остается саженей[17] десять и он свешивается набок, занося шашку, круто бери вправо, перекидывая клинок в левую. Супротивник теряется, меняет положение (рубить через голову коня несподручно), тут ты и наводишь ему решку[18].
– Лихо, – блеснул глазами Гиляровский. – И сколько ж ты этими ударами срубил?
– Душ семь башибузуков под Плевной, – пожал вислыми плечами Ефим.
– Он у меня георгиевский кавалер, – уважительно сказал Поспелов.
Засиделись до первых звезд, а когда над рекой поплыл туман, отправились спать. Где-то в камышах звонко курлыкали лягушки.
Владимир Алексеевич, как и обещал, погостил у Поспеловых неделю. Жил он в светелке конторы при заводе, рано вставал, обливался у колодца холодной водою, а после завтрака с Дмитрием Васильевичем и крестником, надолго уезжал в ковыльную степь, мчась наперегонки с ветром.
Там в первый же день опробовали американский подарок. Легкий, походящий на игрушку винчестер бил на триста шагов кучно и точно. Причем лицеист отстрелялся лучше взрослых, сделав всего один промах.
– Да, Михаил, – взъерошил ему рыжие вихры крестный. – Если тебе кем и быть, то только военным…
Несколько раз они охотились на стрепетов, вылетавших из-под лошадиных копыт, потом запекали их на костре в тенистых балках, а ещё, лежа на курганах, любовались степью, над которой плыли легкие облака.
– Сколько же она повидала народов – славян, гуннов, половцев и хазар, а какие тут были сечи, – восхищался репортер. А однажды, глядя в небо, продекламировал стихи Лермонтова:
В школьной программе их не было, Мишка с удовольствием слушал. А отец, когда отзвучала последняя строка, сказал, посасывая трубку:
– Великий был поэт. И удалец, каких мало.
Домой возвращались на розовом закате, просветленные и голодные. Передав конюхам лошадей, шли купаться на речку, потом ужинали на террасе и вели долги беседы о старине, вспоминали былые походы и друзей. Последний вечер провели в имении, где пили шампанское, а Лидия Петровна музицировала на фортепиано. Затем гость распрощался, и Поспелов-старший вместе с сыном проводили его в коляске на вокзал губернского Орла.
– Ну, счастливо оставаться, – облобызал их на прощание репортер.
– Приезжай, Володя, всегда будем рады, – повлажнел глазами отставной майор, а Мишка добавил: – Особенно я, дядя Гиляй.
Затем гость с баулом в руках поднялся в синий вагон-микст[19], трижды брякнул станционный колокол, по составу прошел лязг сцепок, всё убыстряясь и набирая ход, завращались колеса.
Когда отец с сыном вернулись домой, в высоком лиловом небе мерцали звезды, в спящем парке за домом звонко цокал соловей. Передав коляску кучеру, оба поднялись по ступеням в дом и, пожелав друг другу покойной ночи, разошлись по комнатам. Мишкина была наверху, в мезонине. Войдя внутрь, он зажег настольную лампу, прибавил света, открыл балконную дверь. Из парка потянуло свежестью и запахом ночной фиалки.
Раздевшись, разобрал постель, улегся и, взяв с прикроватной этажерки книгу, стал с интересом читать. Это были «Вольные стрелки» Майн Рида. Там же имелись тома Купера, Стивенсона и Конан-Дойла, а из русских писателей – Карамзина с Гоголем и Загоскина.
Любовь к литературе сыну привила Лидия Петровна, в прошлом выпускница Смольного института[20]. Пыталась и к музыке, дав несколько уроков на фортепиано, однако дальше «Собачьего вальса» Мишка не продвинулся. Дмитрий же Васильевич называл всё это баловством и читал только «Биржевые ведомости» и пособия по коневодству.
Свет в окне флигеля погас только перед рассветом…
Глава 2. Первая любовь
А через несколько дней под вечер на конезавод из Борисоглебского уланского полка, квартировавшего в Ливнах, для закупки лошадей прибыли ремонтеры: в пролетке – сухощавый и подвижный штаб-ротмистр[21] Шевич с молодым поручиком, за ними верхами – вахмистр с тремя уланами.
Шевича Поспелов знал по прежним наездам, встретились как старые знакомые.
– Сколько на этот раз, Юрий Петрович? – пожал он офицеру руку.
– Десять кобыл трехлеток и пару таких же жеребцов, Дмитрий Васильевич.
– Найдем. Прошу в контору.
Ротмистра с поручиком разместили в одной из жилых комнат конторы, вахмистра с остальными – в людской, лошадей, задав корму, поставили в конюшню. Ефим с Мишкой, до этого занимавшиеся на манеже с Вороном, закончили дело и, умывшись, отправились в людскую – пообщаться с уланами.
Те уже поужинали щами с кашей и дымили цигарками, у окна на лавке Иван, орудуя шилом, чинил хомут.
– Ба! Да никак Степан Кузьмич!
– Я, Ефим Аверьяныч, – вахмистр поднялся, пожал казаку с гимназистом руки. – Вот, прибыли за лошадками, в полку небольшой ремонт[22].
– Как же, как же, уважим, – присел напротив Ефим с парнем. – Ну, как дела, как служба?
– А что ей сделается? Идет. По весне вернулись из Польши. Квартировали в Гданьске почитай год.
– Маневры? – со знанием дела вопросил казак.
– Вроде того, ну и для порядка.
– Это само собой, очень уж пакостный народ. Мне отец рассказывал.
– Служил там? – вскинул бровь вахмистр.
– Подавлял восстание.
– А что за восстание? Никогда не слышал, – вылупил глаза Мишка.
– Как же, было такое, – подтвердил вахмистр. – При императоре Александре Николаевиче. Стали набирать в армию очередных рекрутов, а поляки взбунтовались. Создали под Варшавой несколько отрядов, вооружились и пошло-поехало. Принялись нападать на наши гарнизоны, убивать офицеров и солдат. Потом к ним пришли добровольцы из европ, получилось войско тысяч на пятьдесят. Ну, наши им и дали, разгромили в пух и прах. Зачинщиков повесили, многих отправили в Сибирь, а остальным всыпали шпицрутенов[23], чтоб неповадно было.
– И бунтовали они не в первый раз, – добавил молодой улан, оказавшийся из студентов. – В одна тысяча восемьсот тридцатом шляхта[24], желая отделиться от России, устроила покушение на цесаревича Константина[25] в Варшаве, а когда не удалось, призвало к восстанию польские полки, частично ее поддержавшие. Они составили пятьдесят тысяч пехоты, восемнадцать – кавалерии и три тысячи волонтеров при двух сотнях орудий. Война длилась почти год, наши войска разбили мятежников, оставшиеся в живых бежали в Австрию и Пруссию.
– Вот я и говорю, поганый они народ, – сказал Ефим. – Изменщики да предатели.
Потом разговор зашел о видах на урожай, ценах на хлеб и о всяком другом, для Мишки неинтересном. Он посидел для блезиру[26] еще минут пять, а затем потихоньку вышел.
Отец с Шевичем и поручиком сидели в кабинете отца, играли в преферанс. Перед ними на столе стояла открытая бутылка шустовского коньяка и три рюмки, в воздухе витал табачный дым.
– Здравствуйте, господа, – поприветствовал офицеров гимназист.
– Здравствуй, Миша, – поднял от карт глаза Шевич, а поручик улыбнулся: – Бонжур.
– Как идут дела с Вороном? – сделал очередную взятку отец.
– Неплохо, папа, сегодня освоили все три аллюра.